— Откуда вы знаете?

Иара задержалась на пороге.

— Потому что он никогда не приходит в первую ночь, когда боится самого себя.

И ушла.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Несколько секунд стояла не двигаясь, глядя на комнату и пытаясь понять, что именно из услышанного меня зацепило сильнее всего.

Не приходит в первую ночь, когда боится самого себя.

То есть бывают ночи, когда не боится?

И что тогда?

Я медленно подошла к зеркалу.

Из него на меня смотрела девушка с бледным лицом, слишком прямой спиной и глазами, в которых за один день поселилось больше тьмы, чем должно помещаться в человеке.

Я коснулась пальцами серебряного обруча на голове.

Тот был все еще на мне.

Холодный.

Тяжелый.

И вдруг — живой.

Под пальцами что-то дрогнуло. Едва заметно. Как будто металл ответил.

Я замерла.

Потом очень осторожно потянула.

Обруч не поддался.

Сильнее.

Ничего.

Он сидел не как украшение. Как замок.

— Нет, — прошептала я.

Руки похолодели.

Я дернула еще раз — бесполезно. Серебро словно вросло в волосы и кожу, не причиняя боли, но и не оставляя права снять его самой.

И в этот момент за окном что-то ударило в стекло.

Я вскрикнула и резко обернулась.

На подоконнике, по ту сторону стекла, сидел огромный черный ворон.

Не птица — тень с клювом.

Он смотрел прямо на меня.

А потом медленно, очень медленно стукнул клювом по стеклу еще раз.

И еще.

Будто просил впустить.

Или предупреждал.

Я попятилась.

Ворон раскрыл клюв — и вместо карканья я услышала женский голос.

Тихий. Хриплый. Почти мертвый.

— Не дай ему снять маску.

У меня оборвалось дыхание.

Птица ударилась в стекло так сильно, что по нему пошла тонкая белая трещина.

И в ту же секунду погасли все свечи в комнате.

Темнота в комнате упала не сразу.

Сначала дрогнуло пламя в камине. Синее, ровное, почти неподвижное — оно вдруг вытянулось тонкими языками, словно потянулось вверх за воздухом. Потом один за другим погасли огни в канделябрах. Не вспыхнули, не затлели — просто исчезли. И только после этого в комнате стало по-настоящему темно.

Я вжалась спиной в туалетный столик.

Сердце било так сильно, что казалось, ворон за окном слышит его сквозь стекло.

Но за окном больше никого не было.

Ни черных крыльев. Ни клюва. Ни трещины на стекле.

Только мое отражение — бледное пятно в оконной черноте.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, нет, нет…

Пальцы нащупали край стола, свечу, тяжелый флакон, расческу — что угодно, лишь бы в руках оказалось что-то настоящее, из мира предметов, а не этого безумия с голосами в птицах и обручами, которые не снимаются.

Я схватила подсвечник.

Металл был холодным. Реальным.

Это помогло ровно на один вдох.

Потом за дверью послышались шаги.

Не быстрые. Не бегущие. Мерные.

Я подняла подсвечник обеими руками, как дубинку.

— Кто там?

Тишина.

Потом голос Иара:

— Миледи?

Я едва не осела на пол.

— Заходите!

Дверь открылась почти сразу. На пороге появилась Иара со свечой в руке, а за ней — еще две служанки с лампами. Свет ворвался в комнату, и вместе с ним немного отступило ощущение, что стены вот-вот сдвинутся.

— Что случилось? — спросила Иара.

Она увидела меня, подсвечник, темное окно и сразу стала собраннее.

— Ворон, — выдохнула я. — Он был здесь. Стучал в стекло. Потом заговорил.

Одна из служанок побледнела так, что чуть не уронила лампу.

Иара бросила на нее короткий взгляд — тот самый, от которого, кажется, даже мысли выпрямлялись по стойке смирно.

— Оставьте нас, — сказала она.

Девушки исчезли мгновенно.

Иара подошла к окну.

Провела пальцами по стеклу.

— Никакой трещины, — сказала она.

— Я не сумасшедшая.

— Я этого не говорила.

— Но подумали.

Она обернулась.

— Здесь, миледи, между сумасшествием и магией иногда слишком тонкая разница, чтобы спорить о словах.

Мне захотелось заорать.

Вместо этого я с силой поставила подсвечник на стол.

— Он говорил женским голосом.

— Что сказал?

Я сглотнула.

— «Не дай ему снять маску».

В комнате стало тихо.

Настолько, что я услышала треск полена в камине.

Иара не ахнула. Не перекрестилась. Не сделала ничего из того, что делают люди, когда слышат что-то жуткое.

Она просто очень медленно опустила взгляд.

— Понятно, — произнесла она.

— Что вам понятно? Мне вот ничего не понятно.

— Это не птица.

— Великолепно. Значит, я разговариваю уже не с воронами, а с чем-то похуже?

— Да.

Я закрыла глаза на секунду.

— Здесь вообще есть хорошие новости?

— Есть. Оно не смогло войти.

— Потому что стекло крепкое?

— Потому что вы пока под защитой замка.

Я открыла глаза.

— Пока?

— Не цепляйтесь к слову.

— Я здесь только этим и занимаюсь, если вы не заметили.

Иара подошла ближе.

— Слушайте меня внимательно. После полуночи не открывайте окно. Не снимайте обруч, если он вдруг ослабнет сам. Не отвечайте на голос, если кто-то позовет вас именем из-за двери. И что бы вы ни услышали ночью — не выходите из комнаты без меня или милорда.

Я уставилась на нее.

— Простите, а это список правил для новеньких невест или приветственный пакет в вашем милом замке?

— Это то, что может сохранить вам жизнь.

Мне снова стало холодно.

Не внешне. Внутри.

— Что это было?

Она поколебалась.

— Отголосок.

— Отголосок чего?

— Той стороны.

— Какой еще стороны?

— Предела.

Предел.

Опять это слово.

Как заклинание. Как диагноз, который все знают, но никто не хочет объяснить нормально.

— Нет, — сказала я. — На этот раз не уйдете от ответа. Что такое Предел? Не «не совсем стена», не «трещина», не «старая магия». Объясните так, будто я не выросла в этом королевстве и не обязана понимать ваши недомолвки.

Она смотрела на меня долго.

Потом поставила свечу на стол.

— Между этим миром и тем, что лежит за ним, есть разлом, — сказала Иара. — Раньше его держали древние дома севера. Потом их почти не осталось. Осталась кровь, печати и тот, кто может замыкать их на себе.

— Каэль.

— Да.

— То есть он не просто лорд в страшной маске. Он… замок на двери?

— Очень приблизительно.

— И если замок сломается?

— Тогда эта дверь однажды откроется полностью.

Я провела ладонями по лицу.

— И что оттуда выйдет?

Иара посмотрела на окно.

— Сначала голоса.

Мне совсем не понравилось это «сначала».

— А потом?

— Потом то, что умеет носить чужие лица.

Я молчала.

Она тоже.

Камин тихо гудел. За окном шуршал ветер. Внутри головы слова складывались в картину, от которой становилось все менее уютно существовать в принципе.

— И право первой ночи, — произнесла я медленно, — это способ держать дверь закрытой?

— Это один из способов обновить печати.

— На женщинах.

— На крови.

— На женщинах, — повторила я жестче.

Иара кивнула. Без спора.

— Да.

Я села на край кресла, потому что ноги вдруг стали ватными.

— И вы все с этим жили.

— Мы с этим выживали.

— Какая разница?

— Для тех, кто у северной границы, большая.

Я вскинула голову.

— А для тех двух мертвых женщин тоже?

Вот теперь попала.

Это было видно по тому, как едва заметно напряглась ее челюсть.

— Нет, — сказала Иара. — Для них разницы не было.

Я молчала, глядя в ковер.

Потом подняла глаза на нее.

— Та женщина, которая знает фразу про маску. Это она сейчас… говорила со мной?

Иара не ответила сразу.