Только на один.

Но этого хватило, чтобы воздух снова стал менее опасным.

— Часовня через час, — сказал он. — До этого времени отдохни.

— Не хочу.

— Все равно сделай.

— Не приказывайте.

— Тогда советую.

— Тоже бесит.

— Знаю.

Я почти рассмеялась.

Почти.

Вместо этого спросила:

— А поцелуй… он был частью ритуала?

Каэль замер.

Вот теперь действительно.

Потом сказал:

— Нет.

— То есть это была ошибка.

— Да.

— И вы решили больше не ошибаться?

Он смотрел на меня слишком спокойно.

— С тех пор — да.

Ударило неожиданно сильно.

Не потому, что это должно было меня касаться.

А потому, что уже почему-то касалось.

Проклятый север.

Проклятая прачечная.

Проклятый мужчина в маске, который умел говорить правду так, будто каждое честное слово отдельно ломает ребро.

Я отвернулась первой.

— Через час, — сказала я. — И если вы снова начнете уходить от ответов, я воткну этот нож не в стол.

— Верю, — ответил он.

И именно это меня добило окончательно.

Потому что он правда верил.

Мы вышли из прачечной по одному.

Сначала Иара.

Потом я.

Каэль задержался внутри на несколько секунд, и я не оборачивалась, но почему-то точно знала: он стоит среди пара и мокрого белья, глядя на то место, где только что сказал слишком много.

Коридор наверху был прохладным и темным после горячего воздуха прачечной. Я шла молча, а Иара — рядом. Только когда мы поднялись к внутреннему саду, она произнесла:

— Вы не должны были спрашивать про Лиору.

— Знаю.

— Но спросили.

— Да.

— Почему?

Я посмотрела на черные кусты за стеклом.

— Потому что мне не нравится быть четвертой.

Она долго молчала.

Потом сказала:

— Тогда не становитесь ни одной из трех.

Я повернулась к ней.

— Думаете, это так просто?

— Нет, — ответила Иара. — Но у вас уже есть то, чего не было у них.

— Что?

Ее взгляд был спокойным. Почти жестоким.

— Вы слишком злы, чтобы умирать красиво.

И на этот раз я все-таки рассмеялась.

Коротко.

По-настоящему.

Смех отозвался в груди почти болью.

Потому что она была права.

Потому что до часовни оставался час.

Потому что к ночи мне, возможно, придется увидеть лицо мужчины, который целовал другую женщину как ошибку — и теперь доверяет мне нож как приговор.

И потому что самой страшной частью всего этого вдруг стал не ритуал.

А мысль о том, что если он поцелует меня, это уже точно не будет ошибкой.

Час до часовни оказался длиннее ночи.

Я вернулась в восточную башню и впервые за все время поняла, что комната может быть не убежищем, а ловушкой для мыслей. Здесь было тихо. Слишком тихо. Камин потрескивал ровно, за окном медленно полз серый день, а на столе все еще лежали мои списки — имена, факты, догадки. Бумага выглядела смешно человеческой на фоне того, что происходило вокруг.

Я подошла к столу и снова перечитала написанное.

Мирена — вошла как жертва подвига.

Лиора — вошла как ошибка знания.

Алисара — ушла как выбор.

И где-то между этими тремя женщинами теперь стояла я — невеста, которую никто толком не звал, душа, которую этот мир не должен был получить, и кровь, которая почему-то уже откликалась на чужие вещи и чужую боль.

Я опустилась в кресло и закрыла глаза.

Снаружи по галерее прошли двое стражников. Где-то ниже хлопнула дверь. Замок жил, но я уже чувствовала: вся эта жизнь висит на чем-то тонком и нервном, как струна, натянутая над пропастью. Одно неверное движение — и сорвется не только моя история.

Именно это бесило больше всего.

Я не просила делать из меня центр вашего севера, вашего Предела, ваших древних мужских катастроф.

Но, похоже, никого это уже не волновало.

Стук в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я подумала, что, возможно, стоит просто сбежать до часовни и посмотреть, насколько далеко уйду до первой волчьей пасти или королевского конвоя.

— Войдите.

На этот раз пришла не Лис.

Иара.

Сегодня без плаща, в темном строгом платье, с собранными волосами и лицом человека, который уже заранее ненавидит разговор, который сейчас состоится.

— Вы не спали, — сказала она, закрывая дверь.

— А вы, смотрю, решили поиграть в заботу.

— Нет. В подготовку.

Она положила на стол небольшой деревянный футляр.

— Что это?

— То, без чего вы не войдете в часовню.

Я открыла крышку.

Внутри лежал тонкий серебряный шнур с маленькой темной каплей на конце — не украшение, а скорее амулет. Капля была гладкой, матовой, как застывшая ночь.

— Красиво, — сказала я. — И тревожно. То есть полностью в вашем стиле.

— Это якорь.

— Прекрасно. Я уже почти корабль.

— Если начнет уводить, сожмите его в руке. Он вернет вас в тело.

Я вскинула на нее взгляд.

— Что значит «уводить»?

— То и значит. В часовне легче видеть то, чего здесь видеть не нужно.

— Вы могли бы хоть раз ответить без ощущения, что я иду в пасть богу-людоеду?

— Могла бы. Но это было бы ложью.

Я встала.

Подошла к окну.

Снизу, через внутренний двор, как раз пересекал дорожку Каэль. Один. Быстро. Не оглядываясь. На нем был длинный темный плащ, и даже отсюда было видно: весь замок расступается перед ним не от уважения, а от знания. Он несет на себе что-то, чего остальные не хотят касаться даже взглядами.

— Что такое проклятие первой ночи? — спросила я, не оборачиваясь.

Иара молчала несколько секунд.

— Точное название? — уточнила она.

— Хоть какое-нибудь. Только не начинайте с легенд.

— Тогда так, — сказала она. — Когда-то право первой ночи было не правом, а обязанностью хранителя Предела. Он принимал на себя первую связь женщины зимней крови, чтобы связать ее не с браком, а с замком. Чтобы ее кровь не ушла в южные дома и не расплескала печать по королевству без контроля.

Я медленно повернулась.

— То есть изначально это было не насилие, а… что? Защита?

— Ритуал привязки.

— А потом мужчины, корона и церковь сделали из него то, что им было выгодно.

— Да.

— Какая неожиданность.

Она не спорила.

— Но со временем стало хуже, — продолжила Иара. — Род Морвейнов начал платить за удержание Предела собственным телом. Не только силой. Наследием. Тем, что передавалось от отца к сыну вместе с властью над замком.

— Лицо, — сказала я.

— Да.

— И если раньше первая ночь просто связывала женщину с Пределом, то теперь она должна еще и пережить встречу с этим… наследством.

— Да.

— И если не переживает, связь становится проломом.

— Да.

Три да подряд.

Как удары.

Я опустилась обратно в кресло.

— Значит, никакого проклятия первой ночи в том виде, в каком о нем говорят, не существует. Есть проклятие рода. А первая ночь — просто момент, когда оно встречается с чужой кровью.

— Именно.

— Тогда почему ваш север до сих пор называет это так, будто проклята женщина?

Впервые за разговор в лице Иары мелькнуло что-то очень похожее на усталую злость.

— Потому что так удобнее тем, кто выжил за счет этой системы.

Я смотрела на нее и понимала: вот оно. Самое мерзкое.

Не чудовища.

Не маски.

Не даже письма из столицы.

Самое мерзкое — когда десятилетиями, веками ужас распределяют так, чтобы его было удобно нести не тем, кто его породил.

— А Каэль? — спросила я. — Он сам считает это правом или проклятием?

Она чуть нахмурилась.

— Вы правда еще не поняли?

Я горько усмехнулась.

— Я уже поняла, что он не выглядит человеком, который радуется любому из своих титулов. Но мне нужно не впечатление. Мне нужно слово.

Иара посмотрела на меня прямо.