— Давайте без кружев. Кто проверял мою постель?

Молчание.

Потом Томас слишком быстро произнес:

— Я только нес белье—

Герд бросил на него короткий взгляд.

Парень осекся.

— Хорошо, — кивнула я. — Значит, ты.

Томас побледнел еще сильнее.

— Миледи, я не хотел ничего дурного. Просто все ждали. Всегда ждут. После первой ночи всегда ждут.

Я скрестила руки на груди.

— Чего именно?

Он сглотнул.

Не ответил.

Вместо него сказала Хель:

— Следа.

Меня передернуло, но я не показала.

— Какого следа?

Старая женщина смотрела спокойно. Почти беспощадно.

— Того, что связь принята. Крови, холода, инея на простынях. Иногда — ожога. У всех бывало по-разному.

У всех.

Как будто речь шла о рецепте пирога.

— И у меня? — спросила я.

— У вас ничего не было, — сказал Герд впервые.

Голос у него оказался низкий, жесткий, без желания понравиться.

Я повернулась к нему.

— Спасибо за откровенность.

— Вы пришли за ней.

— Верно.

Герд чуть двинул плечом, будто признавал удар.

— Тогда получайте до конца. Ничего не было на постели. Но башня ночью не дрогнула. Северная стена не пела. И Предел после третьего часа успокоился. Значит, что-то все же принято.

Снова это местное «что-то».

— Вы все говорите так, будто у связи есть десяток признаков, — сказала я. — Постель, стена, холод, башня. Почему?

На этот раз ответила Лис. Тихо. Почти шепотом:

— Потому что у каждого ритуала был свой след.

Я посмотрела на нее.

Она стояла, сжав в руках мокрую простыню так, что пальцы побелели.

— А ты откуда знаешь?

— Я… слышала.

— От кого?

Лис опустила голову.

Хель перехватила разговор:

— От тех, кто жил раньше.

Я вскинула брови.

— От мертвых, что ли?

Хель не улыбнулась.

— Иногда и от них.

Прачечная явно была плохим местом для здравого смысла.

Я подошла к столу, на котором лежала стопка еще не разобранного белья. Белые наволочки, полотенца, рубашки. Самая обычная ткань. Ничего мистического.

Именно поэтому я коснулась верхней простыни просто назло.

Хотела показать им всем, что не боюсь тряпок, слухов и их местных священных следов.

Пальцы едва дотронулись до льна.

И мир разорвался.

Сначала — холод.

Не внешний. Изнутри. Как будто кто-то влил мне в вены талую воду.

Потом — запах.

Железо. Дым. Мужская кожа. Ладан.

А затем — вспышка.

Не комната.

Не прачечная.

Каменный пол. Голые колени на нем. Женские ладони, прижатые к животу. На запястьях — красные следы от шнуровки. И мужской голос, хриплый, близкий, страшно спокойный:

Если связь не примет тебя сейчас, я уже не остановлю то, что придет после.

Чужой вдох.

Чужой страх.

Чужая боль, сжавшаяся внизу живота.

И следом — не крик даже, а рваный, сломанный звук человека, который понял слишком поздно, что дверь уже открыта.

Я дернулась так резко, что простыня слетела со стола.

Кто-то вскрикнул.

И только потом я поняла, что это была я.

Иара уже была рядом.

Слишком быстро.

Подхватила меня под локоть, прежде чем колени подогнулись окончательно.

— Не трогайте ее! — резко бросила она кому-то.

Хотя никто и не собирался.

Все стояли как вкопанные.

Томас смотрел на меня с ужасом.

Лис — почти с плачем.

Герд сжал челюсть.

А Хель… Хель смотрела так, будто увидела подтверждение давней дурной приметы.

— Что вы видели? — тихо спросила Иара.

Я пыталась отдышаться.

Во рту стоял вкус железа.

Под пальцами — все еще мокрый лен.

— Пол, — выдохнула я. — Каменный пол. Женщина. Не я. Кто-то другой. И… он.

— Милорд?

Я закрыла глаза.

Не лицо. Не маску. Только голос.

Но да.

— Да.

Прачечная молчала.

Потому что все здесь прекрасно поняли, что это значит.

Я слышу не только стены и гребни.

Я слышу ткань.

Ткань, впитавшую ритуал.

Ткань, которую они трогали руками каждое утро, боясь говорить и не умея молчать.

— Вы уже слышали такое раньше? — спросила Иара, обращаясь не ко мне, а к остальным.

Никто не ответил.

Потом Хель очень медленно перекрестила пальцы каким-то местным знаком и сказала:

— Только у леди Северайн.

Я подняла голову.

Слишком резко.

— Что?

Старуха смотрела на меня без страха. Почти безжалостно. Так смотрят на человека, которого уже нельзя защитить ложью.

— Она тоже слышала вещи, — сказала Хель. — Не сразу. Потом. После второй зимы.

— Вы знали ее? — спросила я.

— Я тогда еще была моложе и глупее. Да, знала.

— И что с ней случилось?

Вопрос повис в паре.

Никто не хотел отвечать.

Конечно.

Тогда я выпрямилась сама, высвободилась из рук Иары и повторила:

— Что с ней случилось?

Хель отвела взгляд на белье.

— Ее увезли.

— Куда?

— В столицу.

Я смотрела на нее, почти не моргая.

— По королевскому письму?

Она кивнула.

Вот оно.

Красная печать была не впервые.

— И она вернулась? — спросила я, уже зная ответ.

Хель очень тихо сказала:

— Только портретом.

В прачечной стало холодно.

Не метафорически. По-настоящему. На веревках качнулись мокрые простыни. Над чаном с горячей водой поднялся белый пар — гуще, чем раньше. Томас выругался шепотом и отступил от стола.

Иара резко подняла голову.

— Все назад.

Герд уже разворачивался к двери, рука сама собой легла на нож у пояса.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я и сама не сразу поняла, почему это сказала. Просто почувствовала: если сейчас отступлю, если дам им снова обернуть все в охрану, приказы и молчание, то больше ничего не узнаю.

А знать было нужно.

Сейчас.

Пока ткань еще помнит.

Я шагнула к упавшей простыне.

Иара схватила меня за предплечье.

— Не смейте.

— Там что-то есть.

— Я вижу.

— Тогда отпустите.

— Нет.

— Иара.

Мой голос стал ниже.

Жестче.

Она посмотрела мне в лицо и поняла: если сейчас не отпустит, я все равно вырвусь.

Пальцы разжались.

Я присела и взяла простыню обеими руками.

На этот раз мир не вспыхнул.

Он провалился.

Сразу.

Без предупреждения.

Словно ткань только и ждала, когда я возьму ее всерьез.

Тьма.

Потом — длинный коридор со свечами.

Женщина идет босиком. Я вижу ее глазами. Слышу ее дыхание. Вижу ее руки — они дрожат.

Впереди дверь.

Черная.

С шипастым знаком.

За дверью — он.

Я это знаю еще до того, как вхожу.

Дверь открывается.

Комната круглая, холодная, на полу — линии соли или пепла. Каэль стоит в центре. В маске. Без плаща. Руки в крови по запястья. Не чужой — своей.

Он поднимает голову.

Голос тихий. Усталый. Уже почти сорванный:

Еще можно уйти.

Женщина смеется.

Не весело. Отчаянно.

Если бы можно было, я бы не пришла.

Потом она делает шаг в круг.

Еще один.

И в этот момент он резко, страшно резко шепчет:

Нет. Стой.

Слишком поздно.

Линии на полу вспыхивают.

Что-то в воздухе рвется.

Он срывает маску.

Я не вижу лица.

Потому что видение захлестывает белым светом и болью — такой, будто кто-то выдирает из груди не сердце даже, а имя.

Я закричала и выронила простыню.

Настоящий мир вернулся ударом.

Колени мокрые. Пол холодный. Пар в прачечной стоит стеной. Кто-то держит меня за плечи.

Каэль.

Я не слышала, как он вошел.

Но он был здесь.

Темный. Быстрый. Опасно живой.

Маска на месте.

Руки впились мне в плечи так, будто он не удерживал — проверял, не развалюсь ли на части.

— Что ты видела? — спросил он.

Вокруг никого как будто уже не существовало.