— Больше некому! Это ты спишь с кем ни попадя, ни одной не упустишь: и Марина, и Ирина, и вот Дашу завёл... — Дашка встаёт и отходит к окну. Не надо, девочка, не надо… А Жанна ранит: — Я была только с тобой. Если хочешь, сделаем ДНК-тест. В хорошей клинике проведут всё безопасно. Можешь сам выбрать и врача, и меня сопроводить... Я не против!
У Дашки подрагивают плечи.
— Тест мы обязательно сделаем, а сейчас — уходи отсюда... Уходи!
Не могу видеть Дашу в таком состоянии. Её слёзы бьют меня под дых, разрывая грудь.
— Пока, милые! — бросает Жанна и уже у выхода, обернувшись, шипит в сторону Дашки: — Туфельки Золушки мне, может, и не подошли, и кто-то обещал мне отрезать пятку, чтобы влезть в них... Но теперь я сама кое-что отрежу. Твоё сердце, Даша. Я вырежу его себе на память, тебе не оставлю… Бывай!
Тишина… Просто убийственная тишина. Слышу, как пульсирует кровь в ушах и доносится тихое, прерывистое дыхание Даши...
Твою ж мать, Матвеев... Ты всё испортил. Ты всё сам испортил!
Даша
Каждое слово Жанны бьёт.
Интуиция, не единожды засыпавшая меня «знаками» и «предчувствиями», теперь молчит. Только мой мозг подаёт сигналы: «Не послушала… Почему я себя не послушала?»
Как больно.
Мне больно от осознания своей никчёмности, я чувствую себя лишней… Ощущаю себя девочкой, которая подглядела в замочную скважину кусочек чужой жизни и возомнила себя причастной к ней. Какая же я дура!
Уходи, Даша. Не мешай, девочка, взрослым решать их взрослые дела...
У Жанны будет ребёнок. У них будет ребёнок… Отойди!
Я точно знаю, чувствую: в этот раз Жанна не лжёт. Именно поэтому мне так больно. В момент нашей стычки в квартире Матвеева я знала, чувствовала всем нутром, что эта женщина лжёт, а сейчас — нет. Сейчас это правда.
Как же больно.
Не могу смотреть Диме в глаза. В них такая же боль. Со своей я ещё справлюсь, но его боль мне не пережить. У меня нет никакого сценария, лекарства, волшебного зелья в рукаве… Никакие попытки перевести сегодняшний вечер в формат относительной нормальности не сработают. Как я могу помочь ему с его болью, если меня не просто ранили, а убили?
Я видела его взгляд, я слышала его слова, я заметила, как он достал эту бархатную коробочку и уже был готов… Но…
В жизни всегда бывает «но». Вот и в моей оно случилось.
Отойди в сторону. Отойди…
И я иду к двери. Дима молча идёт за мной. Перехватывает мою ладонь, нависшую над ручкой.
— Даш, не надо… — его голос, потрескавшийся от боли, коробит мне слух. И становится в разы больнее. — Даш, не надо. Не уходи. Останься…
Не могу произнести ни слова. В горле пересохло, и голоса просто нет… Я как рыба, выброшенная на берег. Дима притягивает меня к себе, обнимает, а я не могу, не могу ответить тем же…
— Даш, прости. Я со всем разберусь. Я всё узнаю. Мы решим. Только не бросай всё так… Сегодня не бросай нас так…
Он нежно гладит меня по спине, но я ничего не чувствую. Хочу чувствовать, понять себя, но нет. Пустота.
Мы стоим так долго. Прихожу в себя и вижу в панорамном окне огни вечернего города. Там всё движется, переливается, горит неоном, а у меня в душе штиль, полная пустота…
Я «отмираю». Голос мой звучит, но я сама себя не узнаю:
— Дима, отвези меня домой… Хочу домой…
Мы едем в его машине. Он периодически бросает на меня взгляды, но я даже не могу их интерпретировать. Голова пуста. Подъезжаем к моему двору. Дима помогает мне выйти из машины. Он что-то говорит, но я не слышу… Он обнимает, но мои руки опущены… Почему не могу обнять? Это же Дима!
Мой Дима… Не только мой Дима… Не мой Дима…
Глава 44 – Больно
Даша
Машка спит. Не включая свет, я тихо прохожу в свою комнату. Снимаю это красное платье, которое теперь кажется мне моим собственным окровавленным телом — телом, из которого без спроса и согласия вырвали душу и бросили на прощание: «Бывай!».
Я была бы рада поплакать. Говорят, слёзы лечат, но не могу. Не выходит.
Иду умываться. Может, вода облегчит мою ношу? Стою под душем долго, но нет…
Забираюсь под одеяло. Так пусто и больно… Даш, поспи. Может, сон всё исправит или хотя бы даст силы это пережить? Ворочаясь, я всё же проваливаюсь в тяжёлое забытьё.
Будильник. Не могу открыть глаз. Знобит, и адски болит горло, не давая сглотнуть. Как говорит одна из моих подруг по университету: если у человека болит горло, значит, он что-то держит в себе, не может высказать… Вот и я не могу.
Ко мне заходит Машка. Что-то говорит, но я не особо понимаю, что именно. Она прикасается к моему лбу и начинает суетиться. Приносит что-то выпить — оно горькое. Заставляет меня переодеться: оказывается, всё влажное. Видимо, у меня жар, но я не ощущаю тепла, вообще ничего не чувствую… Машка кому-то звонит, а я снова проваливаюсь в сон.
Мне ничего не снится. Меня периодически выдёргивают из небытия. То кто-то в белом халате что-то спрашивает, проводит манипуляции; боль в руке — капельница. То Машка заставляет меня что-то пить, в основном это какое-то лекарство и морс или вода.
Прихожу в сознание, смотрю на окно, но оно зашторено, и я не понимаю: утро сейчас или вечер. Присаживаюсь в кровати. Голова и горло болят, но я хотя бы чувствую. Хочу есть. И хочу в душ. Ко мне заглядывает Машка:
— Как ты, Даш?
— Наверное, лучше, не знаю.
— У тебя вчера с утра температура была тридцать девять и два, я скорую вызвала. Давай сейчас посмотрим. — Машка прикладывает к моему лбу термометр. — Немало — тридцать восемь и четыре. Чего-нибудь хочешь? Нужно выпить лекарство, но ты уже больше суток ничего не ела…
— Я бы поела. Только горло болит, глотать не смогу.
— Я молочный суп приготовила. Молоко обволакивает.
Машка заставляет меня сходить в душ и переодеться, пока она проветривает комнату и меняет мне постельное бельё. Потом кормит меня. Даёт лекарство, много всего… На пять минут мне ощутимо становится легче, и я проваливаюсь в сон. Мне снится что-то волнующее, но не бьющее по голове.
Просыпаюсь ближе к вечеру — в комнате сумерки… Мне легче, значительно легче.
Машка ещё вчера после скорой позвонила Олегу. Узнав номер у Ольги. Она ему сообщила, что я на больничном и у меня совсем всё нехорошо. Вечером Олег справился у неё о состоянии моего здоровья, а сегодня уже написал мне:
— Привет! Как ты там? Напугала нас всех. Волнуемся.
Пишу ответ:
— Привет. Уже лучше, но завтра тоже побуду дома. Не теряйте.
— Матвеев знает? Видел его — злой как чёрт.
— Нет. И не надо… У него сейчас хватает забот без меня.
— Темнишь, Дашка. Ладно. Поправляйся. Не целую, боюсь Сашку и Ольгу заразить )))
Сил нет продолжать переписку, и я откладываю телефон в сторону. Опять проваливаюсь в сон.
Поздно вечером меня будит звонок в дверь. Машка открывает и через какое-то время заносит мне огромный букет пионов, нежно-розовых и белых. Почти такой же букет, как мне дарил Дима перед нашим отлётом в Иркутск. Машка протягивает мне маленький конвертик, а в нём — открытка с подписью: «Люблю тебя. Выздоравливай, котёнок. Остальное на мне».
