– Если что‑то пойдет не так, просто кричи. С такого расстояния ночью я тебя услышу и приду на помощь.

– Замётано! – усмехнулся Петрович. – Но я и сам справлюсь. Не переживай. Я не подставлю отряд. Да и в разведку мне, не впервой.

Я укрылся в низком ангарчике, а Петрович медленно зашагал на восток.

Его широкая фигура, чуть сутулая со втянутой в плечи шеей, медленно растворилась в мутной голубоватой засветке.

Петрович шагал, стараясь не выдать своим видом напряжения. Он чувствовал, что Матвей смотрит ему в спину, а поэтому шагал, как на параде. По крайней мере, ему так казалось.

На самом же деле его угнетали мысли.

Ноги двигались отлично. Запас батареек, на всякий случай, оттягивал карман. Он не пропадет, не сгинет в этой вылазке. Если только…

Если только его не «сожрут» протезы.

Петрович чувствовал, что с ними что‑то не так. Холод, который исходил от них, пронизывал его обрубки ног, поднимался к животу и сковывал дыхание. Пробирался внутрь, словно вор, узнавал с каждым разом всё больше и больше… и захватывал, отвоевывал пространство у живого. И с каждым разом холод забирался всё дальше.

Но об этом нельзя было говорить. Петрович не хотел быть обузой, не хотел оказаться калекой на руках у друзей. Нет! Только не так! Узнай об этом хоть кто‑то, и Матвей найдет способ снять протезы, а ребятам сейчас и так приходится несладко. Он не может свалиться и сесть им на шеи.

А холод… что с того?

Пока Петрович жив, он может помочь, может сделать всё, чтобы ребята выжили: и Матвей, и Таха, и дурацкий инженегр Дариан – недоделанный берсерк, и Оля, особенно Оля.

Им всем только переживаний за него не хватало. Поэтому он должен вести себя так. Так яркой и безбашенно! Это отвлекает внимание, не дает увидеть суть. А суть в том, что пока протезы не «сожрали его с потрохами» он должен быть полезным. Должен сделать всё, что может пока не перестал мочь. Пока не перестал быть.

Я ждал уже больше часа, а Петрович не возвращался.

Какого черта? Чего он так долго? Неужели сложно подобраться к Терминалу, проверить всё: есть ли охрана, сколько человек, далеко ли основной лагерь? Выяснить, и вернуться назад. Вор он или погулять вышел?

Снаружи всё было тихо. Точнее, звуки ночи уже привычно глушились мозгом. Орали цикады, вдалеке выл шакал. Обычно в Ксимайо этих звуков не было слышно, но сейчас город пал. Система разрушила цивилизацию, и звери решили отвоевать свое место обратно. Особенно, если это мутировавшие звери. Особенно, если у них от мутации обострился инстинкт охотника. Как там сейчас наши? Вокруг корабля было пусто, когда мы уходили, но кто знает, кто может нагрянуть?

Мне уже до чертиков надоело прятаться в пустом ангаре, и я вышел наружу. Присел на электроуборщика. Благо он был невысоким с плоской крышей. Слабенькие рессоры тонко скрипнули под моим весом.

Воздух пах пылью и дневной жарой. Ночь уже вступила в свои права, но саванна еще дышала теплом. А здесь, на площадке, нагретый за день бетон теперь с неохотой отдавал тепло обратно. У ближайшего ангара потрескивала крыша, охлаждаясь. В одноэтажных корпусах щелкал пластик. Звуки оживляли пустующую без человека базу, отдающую дань прошлому.

Чтобы отвлечься я уставился вверх, попытался рассмотреть края стен осколков далеко в небе. Прямо надо мной висел темный шестигранник размером побольше полной Луны. Несмотря на засветку, эта часть ночного неба выделялась. На пути взгляда не было полупрозрачных стен. Я смотрел на далекое звездное небо. Никаких звезд я не видел. Может быть, с сектором не повезло, а может голубоватая дымка мешала.

Я вдруг почувствовал себя мальчишкой, спустившимся в пересохший колодец, жаждущим проверить правда ли, что оттуда днем видны звезды. И ответ был – нет. Не видны. Я с тоской подумал, что Система украла у нас звездное небо. Никогда мы больше не сможем увидеть Большую медведицу, Кассиопею или Орион. Возможно, Луну, если повезет и она будет прямо над головой.

Остальные границы осколков едва заметно проступали сквозь муть стен. Все небо было усеяно сотами. Но чем ближе к горизонту, тем сильнее становилось размытие. Если уж говорить честно, то ячеистую структуру можно было отчетливо видеть только на расстоянии ближайших четырех‑пяти осколков в каждую сторону. Я быстро прикинул – девяносто один осколок. Много? Наверное, если не учитывать сколько их всего на Земле. Я даже считать не собирался. Геосферу просчитать можно, но делать это в уме было лень.

Я принялся разглядывать соседние осколки, точнее их верхние границы. Какое‑то искажение. Глаз цеплялся за что‑то, но я некоторое время не мог понять в чем дело. А потом, словно вдруг прозрел – соседний осколок был пятиугольный. А ведь и вправду, чтобы получить нормальную геосферу придется вставлять и пятиугольные осколки. И их количество тоже поддается четкому расчёту. Надо будет заняться на досуге. Хотя, я хоть убей, не понимал зачем мне это нужно. Сейчас я делал это чтобы отвлечься от плохих мыслей.

А они и впрямь с каждом минутой становились мрачнее, а готовность идти искать нашего разведчика росла с каждой секундой. Наверное, еще бы немного и я не выдержал.

Я вглядывался в полумрак, но видел лишь пустоту.

– Всё, к черту! Если…

Мне показалось, что голубоватое марево впереди дрогнуло. Я замер.

Петрович?

Сначала я увидел высокий тощий силуэт, медленно двигающийся в мою сторону. Из ременных креплений за спиной я выдернул нагинату и отошел ближе к ангару. Сердце бешено колотилось. Кто мог найти меня? Да еще идти тихо, словно бы зная, что я здесь.

Из‑за угла я мог легко следить за идущим ко мне незнакомцем.

– Матвей, – шепотом позвал знакомый голос.

Черт! Вот же напугал, старый придурок!

– Петрович?

Я всмотрелся пристальней. За спиной высокого и худого проступили знакомый силуэт коренастого Петровича.

Они подошли ближе.

Петрович держал тощего за шкирку и толкал перед собой. Тот, вроде бы и не сопротивлялся, но двигался нехотя.

В руке Петрович держал какую‑то бутылку.

– Собутыльника привел, – усмехнулся я, увидев, что Петрович в полном порядке.

– Типа того. Не узнаешь?

Я присмотрелся. В темноте было сложно что‑то разглядеть, но я старался.

– О, черт! Макс?

– Привет, – тихо пробормотал тощий.

Макс работал на кухне. Над ним все вечно шутили, как так можно быть поваром и ничего не жрать. Он и впрямь был очень худым. Не помню точно, но как‑то на спор, его подняла девчонка из бухгалтерии. Еще и посмеялась, что мол ее кот весит больше. Да, если учесть, что поговаривали она держит дома не то леопарда, не то ягуара.

Макс всегда коротко стригся, практически наголо. Имел вытянутое угловатое лицо с тонкими губами и оттопыренными ушами. Цвета глаз я не помнил, а сейчас в темноте не смог рассмотреть.

– Не против, что я взял языка? – хохотнул Петрович.

– Языка?

– Так точно! Выскочил непойми откуда. Если бы не он, я бы незаметно всё разузнал и свалил. А этот спалил меня.

– Я не спалил, – возразил Макс. – Просто заметил, что кто‑то ворует кислоту.

– Какую еще кислоту? – не понял я.

Петрович потряс бутылкой.

– Я ж – вор! Надо брать, что плохо лежит. А этого добра там полно. Стоит штабелями. И не только бутылки, там мешки какие‑то… разные.

– Это удобрения, я же объяснял, – недовольно пробубнил Макс. – Господин потребовал раздобыть их, чтобы удобрять почву.

У меня от этой болтовни уже голова начала болеть. Какая почва, какое удобрение?

– А знаешь, кто у них там за босса? – рассмеялся Петрович.