Осунувшееся лицо с запавшими глазами, под которыми залегли синие тени. Скулы выступали резко, как у человека, которого отделял один шаг от могилы. Бледная кожа приобрела неприятный восковой оттенок, а волосы свисали спутанными безжизненными прядями. Бескровные губы потрескались, шея казалась тонкой, как у фарфоровой куклы, а уголки губ оттянулись книзу в горестной маске.

Подняв руку, я коснулась щеки, и отражение повторило моё движение. Коленки задрожали и невольно подогнулись. Я бы упала на пол, если не подоспевший пуфик.

Смотреть на себя со стороны было жутко. Страшнее, чем всё, что я пережила до этого. Казалось, что от прежней меня осталась лишь оболочка, в которую по странному недоразумению всё ещё теплилась жизнь.

Закрыв лицо руками, я сдавленно разрыдалась. Что со мной стало? Как я вообще могла допустить, чтобы это со мной произошло нечто подобное? Сколько я была в таком состоянии?

— Болезнь никогда не спрашивает разрешения, не выбирает подходящего момента, — прошелестел над моей головой сочувственный голос Ха-Аруса. — Она просто приходит и всё.

Стараясь не смотреть на себя, я задрала голову. В потолке зияла чёрно-серебристая брешь, сквозь которую по пояс вылез демон. Пожалуй, впервые за всё время, что я его видела, его белоснежное лицо было искажено не насмешливой гримасой, а грустной улыбкой. И в ней было что-то неестественное, неправильное, как будто трещина на мраморной маске.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Ощущение было такое, будто пробудился от дурного сна, а чуть позже осознал, что реальность значительно хуже любого кошмара.

Где-то на периферии сознания заворочались далекие — далекие воспоминания. Будто когда-то уже происходило нечто подобное, и я знала, что делать дальше. Вот тело противно заломило при мысли, что нужно подняться с пуфика и заставить себя сделать шаг. Как будто я угодила в липкий сироп. Нет, не в сироп, — в трясину, которая грозила затянуть меня, если я не начну шевелиться.

— Значит, придётся действовать, — прошелестела я и, собравшись с силами, снова взглянула на своё отражение. — Пожалуй, мне потребуется помощь Минди, чтобы добраться до ванной и привести себя в порядок.

Ха-Арус задумчиво прищурился и исчез в потолке.

Яркое декабрьское солнце проглядывало сквозь ветви деревьев, отбрасывая кружевные тени на расчищенную дорожку. Зябко поёжившись, я поправила перчатки и медленно направилась вглубь сада, туда, где спал фонтан в окружении пары кованых лавочек и укрытых снегом деревьев. В этой части двора летом и осенью обычно царила какая-то суматоха: ворчал фонтан, вспоминая дни своей юности; спорили деревья, выясняя, чья крона гуще; пели разноцветные птички, названия которых я не знала.

Сейчас же здесь было непривычно тихо. С первым снегом сад впал в спячку, а с улицы не доносился привычный шум городской суеты. Не то, чтобы я любила такие прогулки. Скорее выполняла рекомендации лекаря, который настаивал на ежедневных прогулках. Несмотря на моё скептическое отношение к подобному совету, свежий воздух шёл на пользу: на душе становилось легче, а на щеках расцветал румянец.

Вопреки моим ожиданиям выздоровление шло не так быстро, как хотелось бы, и с переменным успехом. Мне уже не хотелось валяться на полу, прошла мертвенная бледность и даже щёки появились так, где им положено было находиться. Но сердце нет-нет, да и сжималось от тоски по разрушенным иллюзиям, а привкус горечи неотступно следовал везде, куда бы я ни направилась. Но самое ужасное было то, что я никак не могла собраться с силами и выдать наипростейшее заклинание. Странное ощущение, ведь я привыкла к магии и, лишившись её, чувствовала себя так, будто у меня отняли часть тела.

Сидя на скамейке, я внимательно разглядывала шпили башенок и окна собственного дома. По рассказам портретов и Брюзги этот дом был построен ещё пятьсот лет назад моим предком, и с тех пор он неизменно переходил по наследству от матери к дочери. Правда, один раз его попытались продать. Моя прапрапрабабка Айрэн вышла замуж и уехала жить в Хеон вместе с мужем. Однако за день до продажи их новый дом сгорел, и молодожёнам не осталось ничего другого, как вернуться в Миствэйл. Весь род Миррэн был привязан к этому городу и этому дому, и ничто не могло нарушить этой таинственной взаимосвязи.

Я провела пальцем по витому орнаменту скамейки, сбрасывая снег. Вопреки собственному желанию, мои мысли вернулись к Рэйвену. Я знала, что он приходил, пока я болела. По словам Ха-Аруса, именно ван Кастер передал отвар камелькора и облузы, а потом прислал доктора Эдварда Комба, специалиста по душевным расстройствам, который с присущей ему дотошностью отслеживал малейшие перемены в моём состоянии.

Как относится к подобному проявлению заботы со стороны Рэйвена, я не знала. Поначалу даже пыталась объяснить себе, что чувства и обстоятельства могут расходиться. Но, в конце концов, бросила это неблагодарное занятие. Какая разница, какую философию я подгоню под ситуацию, если оно не отменяет и не меняет реальности?

Несмотря на попытки Карла и Минди спрятать или выкинуть газеты, я всё же узнала, что свадьба состоялась в конце ноября, и что на ней присутствовал весь высший свет, включая короля. И неудивительно — два древнейших и весомых драконьих Дома объединились, и это могло сказаться на политике всей страны. Какими бы ни были заверения драконов о непосягательстве на власть людей, последние всё равно инстинктивно побаивались, что их могут сместить.

Репортёры не скупились на восхищение свадебным торжеством, расписывая всё в мелких деталях. И конечно же, новости не добавили позитивных мыслей. Но они и не разрушили меня. Хоть мне и было горько, но я прекрасно осознавала: мне никогда не превзойти леди Эдельхарт ни происхождением, ни внешностью. Она — драконница из знатного Дома Серебряного Дракона, а я — ведьма и скандалистка, от которой отказалась собственная семья. На её стороне невероятная красота, деньги и влияние. А на моей — хромоногость, пропавший дар и Дом, в котором все невероятно болтливые, начиная от туалетного ёршика и заканчивая садом.

Вот только что-то мне подсказывало, что Рэйвен и сам не особо рад подобному союзу. На газетном дагеротипе у ван Кастера вид был, будто его приговорили к смертной казни. Он сдержанно и холодно улыбался, но даже не пытался обнять новоиспечённую супругу. Но, возможно, это была лишь игра моего собственного воображения, которое подпитывало бессознательная надежда, что всё может измениться.

— Нет, вы только посмотрите! — из воспоминаний меня выдернули причитания Минди. Горничная ковыляла по заснеженной дорожке, тяжело дыша. — Миледи, вы нашли новый способ угробить себя? Встаньте с холодной скамьи! Иначе все старания господина Комба пойдут насмарку!

На меня нахлынуло чувство, что я нахожусь под неусыпным колпаком слежки. Прелесть зимнего сада тотчас потускнела. Зато пробудилось глухое раздражение: какого чёрта меня просто не оставят в покое?!

— Минди, прекрати сотрясать воздух, — устало проворчала я. — Кишки простудишь.

Но горничная не унималась

— Да вы же промёрзли до костей, это как пить дать! Вы только-только начали приходить в себя! Не хватало ещё, чтобы вы простуду подхватили. Или воспаление лёгких.

— Мне не пять лет, — огрызнулась я, хотя прекрасно понимала, что в словах горничной есть доля смысла. — К тому же доктор Комб сам рекомендовал мне прогулки на свежем воздухе.

— Вот именно! Прогулки! А прогулки — от слова «гулять», а не сидеть на ледяной скамье до тех пор, пока губы не посинеют, а попа не примёрзнет к сиденью.

Я демонстративно закатила глаза. После случившегося гиперопека Минди достигла пика. Она отслеживала буквально каждый мой шаг, и если ей казалось, что я делаю что-то не то, то моментально бежала ко мне с выпученными глазами и нотациями.

— Не драматизируй, — отмахнулась я, но всё же поднялась со скамьи. — На улице не так уж и холодно. Да и примёрзнуть можно, только если сесть голой попой на железную скамью.