— Приглядим. Ещё есть трое, кто славно показал себя, когда мы бились с данами. Им тоже скажу присмотреть.

Рагнар сперва едва не воспретил, но осёк себя и промолчал. Он должен доверять Хакону. Он должен доверять хоть кому-нибудь.

— Идём тогда, — сказал он, и они вернулись в Вестфольд.

По дороге к Длинному дому натолкнулись на Сигрид и Рангхильд. Вдвоём они стояли у дверей в хижину, и сестра что-то втолковывала, бурно размахивая руками, а его жена внимательно слушала, кивала изредка, а напоследок и вовсе мимолётно коснулась плеча Рангхильд.

Рагнар бросил хмурый взгляд на Хакона: тот едва шею не свернув, чтобы ненароком не взглянуть на сестру конунга.

— Ступай, — сказал ему и повернул к хижине.

Едва завидев его, Рангхильд улизнула прочь.

— Зачем она приходила? — поглядев ей в спину, спросил Рагнар.

— О женских делах потолковать, — отозвалась Сигрид.

— Что?..

Но рыжая воительница притворилась, что не заметила его недовольства. Пожала плечами и повернулась, чтобы войти в хижину. Рагнар шагнул следом.

— Ты что?.. — Сигрид развернулась стремительно, хлестнув воздух косами, и посмотрела на него удивлённо.

Даже попятилась слегка, запахнула на груди рубаху.

— Некогда, — выдохнула шёпотом. — И так сколько вон проспала... — и во взгляде проступили укор и смущение.

Рагнар улыбнулся сытой, довольной улыбкой. Прежде он редко видел, чтобы рыжая воительница смущалась.

— А я поговорить, — усмехнулся и рассказал, о чём толковал с Хаконом.

Но Сигрид услышала другое.

— Пир? — переспросила и облизала обветренные губы. — Чтобы изловить предателя? А если Сольвейг на него придёт? Станет требовать что-то для себя, для... дитя?

Светлые глаза Рагнара, глаза-ледышки потемнели.

— Этого не будет. Или до пира приползёт, или велю посадить под запор, — сказал он жёстко. — Ты моя жена. И хозяйка Вестфольда. Никто не посмеет тебя здесь унизить.

Взгляд Сигрид дрогнул, и она поспешно моргнула. А затем сделала то, чего не делала никогда: подошла к Рагнару и прижалась щекой к его груди. Сильная, крепкая рука тотчас легла за спину, погладила по длинным косам.

— Ты гляди, воительница, — сказал конунг ласково, — так и размякнешь. Сядешь дома, станешь прясть да ворчать на служанок.

Сигрид тихо фыркнула ему в грудь.

— Едва ли это случится.

— Ну, вот, — усмехнулся он. — А я понадеялся.

Она подняла на него глаза, потянулась и ладонью накрыла щеку, ощущая кожей жёсткую бороду, подержала так немного и убрала руку.

— Пир так пир.

Когда Сольвейг показалась ему на глаза, Рагнар понял, отчего не видел её весь день. На фьорд уже опустились густые вечерние сумерки, и солнце, с трудом пробившееся сквозь плотные облака, зашло за горизонт, нырнув в море. Близился пир, и конунг уже намеревался, как обещал Сигрид, отправить кого-нибудь за дерзкой рабыней, но Сольвейг пришла сама.

Одного он, однако, не угадал. Она не приползла на коленях, а вплыла в хижину белой лебедью. Наряженная, с отмытыми до скрипа волосами и косами, уложенными на голове венцом, Сольвейг надела все безделушки, что он ей когда-то дарил, на плечах закрепила подбитый мехом плащ, на груди тускло поблёскивала серебряная фибула.

Да-а. Рагнар её не обижал. Всегда, возвращаясь из похода, привозил что-то и для Сольвейг.

И пусть ей не хватило ума приползти к нему каяться, всё же, войдя в хижину, Сольвейг низко поклонилась и опустила бесстыжий взгляд в земляной пол. Нежным румянцем горели щёки на светлом, чистом лице. На длинных ресницах дрожали слёзы. Руки, не знавшие тяжёлой работы, поддерживали округлившийся живот, нарочно обтянутый тканью.

Рагнар откинулся назад, не вставая со скамьи, и лопатками коснулся широких брёвен. На Сольвейг он поглядел с напускным весельем, за которым притаился гнев.

— Неужто я была тебе плохой рабыней, конунг? Неужто плохо грела твою постель? — не выдержав его молчания, она решилась заговорить.

— Тихо, — оборвал её ледяным, хлёстким голосом.

Поёжившись от резкого слова, Сольвейг замерла и настороженно, быстро поглядела на Рагнара. Он не пошевелился, даже не сказал ничего, но она вдруг начала дрожать.

— Кто отец твоего ублюдка? — всё тем же голосом спросил конунг.

Она сперва вскинулась, помыслила возразить, но вновь натолкнулась на его мёртвый взгляд из-под сведённых на переносице бровей. И слова застряли в глотке. Сольвейг попыталась сглотнуть, но не смогла протолкнуть появившийся в горле ком. Она смотрела на Рагнара и видела в его глазах свою участь. Свой приговор.

— Я не... — всё же попыталась жалко пролепетать.

Взгляд конунга сулил ей смерть, и Сольвейг вдруг поняла, что прежде и не знала Рагнара. Он не любил её, но и не обижал. Порой баловал, порой наказывал, позволял греть свою постель и даже велел не нагружать её чёрной работой, чтобы не сбивала нежные руки. Она видела в нём мужчину. Пусть равнодушного, пусть для которого была лишь забавой, но мужчину.

А теперь перед ней, широко расставив ноги, прибивая её к земле одним лишь взглядом, сидел конунг Вестфольда.

Тогда-то глупая Сольвейг впервые по-настоящему испугалась.

Ноги подогнулись сами, и она опустилась на колени, уже забыв, что надела самые лучшие свои одежды, и не боясь их запачкать. Многочисленные украшения зазвенели слишком громко, слишком протяжно, и Сольвейг пожалела, что нацепила их.

Рагнар сидел неподвижно, и она поползла к нему на коленях, всхлипывая и задыхаясь рыданиями, что рвались из груди.

— Рагн... — Сольвейг не договорила.

— Не смей называть меня по имени, рабыня, — оборвал её конунг.

Смотреть на неё не доставляло ему никакой радости. И потому он резко подался вперёд, схватил подвывавшую Сольвейг за волосы, подволок к себе и приставил к горлу кинжал. Остриё проткнуло нежную кожу, и по шее потекла тонкой струйкой кровь.

— Кто отец твоего ублюдка? — повторил, подвинув её лицо к своему близко-близко. — Не скажешь, вырежу его.

— Н-н-не надо, — простонала она, пытаясь руками то закрыть живот, то сжать запястья Рагнара, чтобы тот ослабил на волосах жёсткую хватку.

Но легче было сдвинуть с места гору.

— О-о-о-орн, — захлёбываясь слезами и соплями, выдавила Сольвейг.

Конунг удивился так, что отпустил её, и разом лишившаяся опоры рабыня рухнула ему в ноги, больно ударившись локтями. Рядом с ней упали и рассыпались дюжиной бусин нарядные подвески. Всхлипнув, Сольвейг прижала ладонь к шее, стирая кровь.

— Орн? — переспросил Рагнар, и она поспешно закивала, сжавшись в дрожащий, испуганный комок рядом с его сапогами.

Он помнил этого хирдмана. Никогда особо не выделял, но и не обижал. Серебро делил честно, в походы с собой брал. Тогда посмеялся над ним, после стычки с Сигрид. Да и только... Ничего иного Рагнар о нём сказать не мог и потому не понимал, с чего Орну его предавать?..

Вновь схватив Сольвейг за волосы, он поднял рабыню на уровень своего лица.

— Не лжёшь? — спросил, пристально вглядываясь в залитые слезами глаза. — Коли посмеешь обмануть...

— Нет-нет, господин, я не лгу, — торопливо забормотала она полным ужаса голосом. — Он же первый меня себе взял. А ты, господин, забрал.

Рагнар нахмурился. Красавицу Сольвейг они привезли в Вестфольд давно. Может, пять зим назад. Может, больше. Он не помнил! Они постоянно уходили в море. Постоянно захватывали добычу: серебро, людей, товары. Он и в голове не держал, когда и откуда кого-то забрали...

Будто воодушевлённая его молчанием, Сольвейг начала говорить. Она страшно, отчаянно боялась, и этот ужас выходил из неё сбивчивыми речами, перемежаемыми всхлипами и рыданиями.

— Орн меня для себя хотел... говорил, я красивая... а ты бросил ему серебро, господин, и увёл меня от него прямо из-за стола... при всём хирде... они забавлялись над ним потом.

Слова Сольвейг памяти не помогли. Рагнар давно выбросил подобную мелочь из головы. Он опустил взгляд на женщину, которая не торопилась отпускать его сапоги, за которые нынче так отчаянно хваталась.