После разговора с Фрайс я вскочила со стула и заметалась по комнате, как тень, пойманная в клетку. Дрожь пробирала до самых костей, будто внутри разрастался ледяной куст. Я потянулась к графину, но бокал выскользнул из пальцев, разбившись о мраморный пол.

Сразу же послышался стук в дверь.

— Госпожа, всё в порядке? — голос служанки был испуганным, но я не могла ответить.

Нет. Ничего не было в порядке.

Я уже всё решила. План готов, и я верила — он сработает. Но за победу над Аврелионом придётся заплатить собой. Мысль о том, что меня больше не будет — что мои чувства, страхи, боль, любовь растворятся — рвала изнутри беззвучно, как крик, который не удаётся выдохнуть.

Мне хотелось свернуться клубком в углу и крикнуть: «Оставьте меня!» Но у меня больше не было права на слабость. Эта роскошь принадлежала другой жизни.

Я сжала кулаки, впечатывая ногти в ладони. Сделала вдох. Выдох. Один за другим, пока дыхание не стало ровным. Затем подошла к зеркалу, взглянула на себя — и дала разрешение слугам войти.

Дары среди них уже не было.

Пальцы вцепились в край стола, как в спасительную кромку. Мир кружился — от страха, от обречённости, от невозможности повернуть назад. Я с усилием разжала пальцы, опустилась на стул и закрыла глаза, будто в этой тьме можно было найти ответ.

Но вместо покоя пришло озарение — тихое, как снежинка, падающая на пепел. Я не могу уйти, оставив после себя только молчание. Не могу исчезнуть, не коснувшись его не как пешка, не как часть чужой игры — а как женщина. Не сказав главного. Не оставив своей правды — единственной, настоящей.

— Госпожа, вещи собраны, — тихо прошелестела горничная.

За окном уже была глубокая ночь, а я и не заметила, как она наступила.

Коридоры тонули во мраке. Я шла босиком, будто сама была тенью — тихой, решительной, почти невидимой. Каменные плиты под ногами хранили ночной холод, но я не чувствовала его. Каждый шаг отзывался в груди тяжёлым ударом. Каждый приближал меня к нему.

У дверей его покоев стояли двое стражей. Они были неподвижны, как высеченные из камня статуи, но я уловила, как напряглись их плечи, когда приблизилась. Один взглянул на меня — не с подозрением, а с оттенком почтения. Другой отвёл глаза, будто не имел права видеть то, что принадлежит Императору.

Они не сказали ни слова, только синхронно шагнули в сторону и поклонились. В эти покои не допускали никого без особого распоряжения. И всё же передо мной склонились.

На миг я замерла, поражённая этой безоговорочной верой. Горло сжало, внутри что‑то раскололось и осыпалось. Это было важнее любых клятв. Домициан оставил дверь открытой для меня. Он доверился, даже когда по дворцу ходил Аврелион. Я поняла, что дрожу. Не от страха, а от того, что доверие резало, как лезвие, прямо по сердцу. Добравшись до его покоев, я почти бежала, но теперь каждый шаг давался с трудом.

Внутри царила тишина. Пламя в камине угасало, отбрасывая дрожащие тени на мягкий ковёр.

Домициан спал. Лицо было спокойным, лишённым той холодной суровой резкости, что всегда пугала и завораживала меня. Я подошла ближе и опустилась на край ложа.

Мой взгляд скользил по его лицу. Как мужчина, который едва не убил меня во время испытаний, стал дороже всего? Когда он успел проникнуть под кожу так глубоко, что я готова была лишиться разума и самой себя? И как я собиралась оставить его после этой ночи? Откуда мне взять на это силы?

Под рёбрами защемило, и боль стала невыносимой. Я пыталась держать её внутри, но она прорвалась слезами — горячими, горькими. Я бы не заметила их, если бы не тёплая ладонь, накрывшая мою щёку. В этом движении не было властности — только осторожность и что‑то новое, чуждое для него: тревога.

— Рэлиан?.. — голос Домициана был хриплым и слегка недоверчивым, словно он не был уверен, видел ли меня наяву.

Я попыталась заговорить, но горло сжалось, и вместо слов сорвался тихий всхлип. Домициан сел и притянул меня к себе, прижимая так крепко, будто силой объятий мог заглушить мою боль. И я впервые позволила себе не сопротивляться, не спорить, не играть роль — а просто уткнуться в него и слышать, как стучит его сердце, чувствуя тепло его дыхания у виска. Его руки держали слишком крепко, словно он боялся, что я исчезну.

— Ты велел стражам пропустить меня, если я приду… — прошептала я, проталкивая слова через сжатое горло.

Он молчал, только стиснул меня сильнее. Но в его дыхании, в дрожи пальцев на плече я почувствовала — он боится. Его молчание говорило больше любых слов.

Я отстранилась — лишь настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и не была готова к тому, что в них увижу отражение собственных эмоций.

Злость на проклятую судьбу, которая втянула нас в свою игру. Желание всё изменить и понимание, что ничего нельзя исправить.

Ком оцарапал горло, но я заставила себя выдохнуть — медленно, будто вытесняя изнутри всё несказанное.

— Я хотела… попрощаться.

Домициан приподнял мой подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Его взгляд был слишком внимательным, будто он выуживал каждую мысль.

— Не смей, — голос прозвучал низко, почти угрожающе.

Ладони вспотели, дыхание сбилось. Неужели он понял? Нет, невозможно. Я выдержала его взгляд, словно мне нечего было скрывать. Ведь его дар на мне не работал.

— Не сметь прощаться? — мои губы дрожали, но я не пыталась это скрыть. Волнение и ужас перед тем, что я собиралась сделать, легко можно было принять за страх расставания.

— Домициан… неужели ты веришь, что после этой ночи мы увидимся? А если она — последняя?

Он резко перехватил моё запястье, так, что я едва не вскрикнула.

— Тем более. Ты должна уехать на юг и оставаться там в безопасности.

Я встретила его взгляд и поняла: он ищет во мне ответ. Подозрение. Признание. И если я дрогну — он всё узнает.

И тогда я сделала то единственное, что могло удержать меня на грани этой лжи. Я потянулась к нему и коснулась его губ.

Он замер на миг, будто не верил, что я решилась. А потом ответил с той же силой, с какой привык брать всё в своей жизни — властно, требовательно, так, словно хотел вырвать из меня всю правду. Его пальцы сжались на затылке, не позволяя отстраниться. В тот миг я поняла: у меня нет больше щита, нет лжи, есть только мы.

Поцелуй становился всё глубже, горячее. Он срывал дыхание, стирал мысли, заставлял забыть всё — и план, и страх, и завтрашний день. Его руки скользнули по моим плечам, будто проверяя: здесь ли я, не исчезла ли во сне.

Я отвечала так же отчаянно. Потому что знала: завтра не обещано. Это мог быть наш последний раз.

Он поднял меня на руки легко, словно я весила меньше пера, и усадил на колени. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая терпкий горьковатый запах. Мир за пределами этой близости перестал существовать.

Когда его губы коснулись ключицы, я зажмурилась, позволяя телу забыть всё, кроме этого жара. В его прикосновениях не было холодной расчётливости — только жадность, смешанная со страхом потерять. Я впитывала каждое мгновение, чтобы унести с собой, если завтра придёт конец.

Его губы вновь нашли мои, и время оборвалось. Все несказанные слова растворились в этом поцелуе. Он целовал так, будто хотел выжечь память обо мне в каждом нерве.

Я чувствовала, как он дрожит — не от желания, а от страха. Его движения были резкими, но за каждой резкостью скрывалось отчаяние: удержать, не отпустить, оставить рядом.

Одежда исчезала между нами почти незаметно, как ненужная преграда. Его ладони были горячими, уверенными, и в их силе я находила спасение от собственных мыслей. Я тянулась к нему, будто он был воздухом, которого мне не хватало.

Мы сливались так, словно только этим могли доказать, что живы. Его поцелуи и прикосновения обжигали, но в этой боли было освобождение. Я слышала его дыхание — тяжёлое, рваное — и своё, сбивчивое, будто мы оба бежали от судьбы и нашли приют только друг в друге.