На этот раз он действительно почти улыбнулся.

Очень коротко.

Мрачно.

Но почти.

И это тоже раздражало.

Потому что, когда холодный мужчина впервые не скрывает, что слышит тебя, даже его тень улыбки вдруг начинает казаться чем-то слишком человеческим.

А мне нельзя было позволять себе такую роскошь.

— Что вы хотите от меня сейчас? — спросила я.

— Правду.

Я подняла брови.

— Как емко.

— Я хочу знать, — продолжил он, — что именно вы начали чувствовать. Насколько далеко зашло пробуждение дара. Были ли еще вспышки памяти. И чего вы боитесь больше всего.

Последний вопрос прозвучал иначе.

Не как допрос.

Не как инструмент.

Слишком прямо.

Я медленно встала.

— Боюсь? — переспросила я. — Вы правда хотите это знать?

— Да.

— Хорошо.

Я подошла ближе к нему.

Не вплотную.

Но достаточно, чтобы он понял: отвечать я буду не вежливо, а честно.

— Больше всего я боюсь не заговора. Не вашей матери. Не лекаря. Даже не того, что меня пытались усыпить окончательно. Я боюсь, что однажды снова поверю позднему мужскому вниманию только потому, что слишком долго жила без уважения.

Он смотрел на меня неподвижно.

Я видела, как слова входят.

Как оседают.

Как бьют.

— И если вы вдруг начали замечать, что я не просто удобная тень при вашем доме, — продолжила я тише, — то поймите одну вещь. Слишком поздний интерес не равен искуплению. Он просто делает прошлое еще отчетливее.

Теперь молчание было совсем другим.

Тяжелым.

Личным.

Опасным.

Потому что я впервые сказала вслух не только о заговоре.

О нас.

О той гнили, которая могла жить в браке даже без колдовских узлов и настоев.

Арден не отвел взгляд.

— Я понял, — сказал он.

Я почти улыбнулась.

— Нет, милорд. Пока нет. Но, возможно, впервые начали.

Зеркало перемен

Он ушел через несколько минут.

Не хлопнув дверью.

Не приказав.

Не пообещав громких вещей.

Просто ушел, оставив после себя чуть сдвинутый стул, нетронутый завтрак и слишком густое ощущение, будто в этой комнате только что произошло нечто важнее очередного семейного конфликта.

Мира вернулась почти сразу и застала меня у окна.

— Он что-то сказал? — шепотом спросила она.

Я посмотрела на отражение в стекле.

— Да.

— И что?

Я медленно провела пальцами по краю чашки.

— Начал смотреть.

Она нахмурилась, не понимая.

— Разве это плохо?

Я невесело усмехнулась.

— Нет, Мира. Это хуже. Потому что, когда мужчина слишком поздно начинает смотреть на женщину по-настоящему, он почти всегда уже стоит на руинах того, что сам помог разрушить.

Она молчала.

Потом осторожно спросила:

— А вам… это неприятно?

Я повернулась к ней.

И впервые за все это время ответила без иронии:

— Да. Потому что часть меня все еще слишком хорошо помнит, как мало нужно, чтобы женщина начала таять от обычного человеческого внимания. А я больше не хочу быть женщиной, которую можно купить поздним взглядом.

Мира опустила глаза.

— Вы уже не такая.

— Надеюсь.

Но, оставшись одна, я подошла к зеркалу и долго смотрела на лицо Эвелины.

Красивое.

Усталое.

Тонкое.

И теперь уже совсем не покорное.

Где-то глубоко внутри шевельнулся слабый отклик — не боль, не страх, а почти горькое понимание.

Эвелина тоже, наверное, много раз ловила на себе этот холодный мужской взгляд и ждала, что однажды в нем появится тепло.

Слишком поздно.

Всегда слишком поздно.

Я коснулась пальцами своего отражения.

— Не обманывайся, — тихо сказала я то ли себе, то ли ей. — Мужчины часто начинают ценить не тогда, когда любят. А тогда, когда понимают, что теряют контроль.

И, наверное, именно поэтому в этот момент за дверью послышался негромкий стук, а затем голос Вольфа:

— Леди Арден, простите. У меня есть новости по имени Анэсса. И, боюсь, они вам не понравятся.

Я медленно закрыла глаза.

Ну конечно.

Дом не дал бы мне слишком долго размышлять о мужчинах и их запоздалых прозрениях.

У него были дела поважнее.

Например — продолжать раскручивать заговор.

— Входите, — сказала я.

Мира уже шла к двери, но Вольф открыл ее сам, ровно настолько, насколько позволяла вежливость. Он вошел без плаща, в темной форме, чуть припорошенной снегом у плеч, и сразу понял по моему лицу, что застал не самый удобный момент.

Жаль.

Пусть привыкает. В этом доме удобные моменты, кажется, вообще отменили.

— Капитан, — произнесла я. — Надеюсь, новости хотя бы стоят того, чтобы прервать мой очень полезный внутренний монолог о мужской поздней внимательности.

Уголок его рта дрогнул.

— Боюсь, стоят.

Мира, бедная, сделала вид, что ничего не услышала, и начала переставлять чашки на подносе с той сосредоточенностью, с какой женщины обычно делают вид, будто им совершенно неинтересно, о чем сейчас пойдет речь.

Вольф подошел ближе и положил на стол сложенный лист.

— Анэсса действительно существовала, — сказал он. — Но не как обычная помощница леди Селесты.