— Уже интригует.

— По официальным бумагам она числилась дорожной компаньонкой. По неофициальным — в столице ее дважды замечали при людях, связанных с частными магическими услугами. Не придворными. Не лицензированными. Скорее… теми, кто умеет решать деликатные задачи без лишней огласки.

Я медленно подняла глаза.

— Например?

— Усиление привязок. Подавление чувствительности. Маскировка контуров. Сборка малых ловушек без регистрационного учета.

Мира побледнела так резко, будто ее ударили.

Я же почему-то почувствовала только тихую, ледяную ясность.

Конечно.

Если в доме строили систему подавления, в ней должен был быть кто-то извне. Не только свои лица, не только “забота” свекрови и лекарства. Кто-то, кто умел делать грязную магическую работу аккуратно и без следов.

— И когда именно Анэсса была здесь? — спросила я.

— Три недели осенью. Но, что интереснее, — он коснулся листа пальцем, — после официального отъезда ее имя исчезло из всех списков. Хотя два человека из охраны помнят женщину с таким лицом в северной части дома еще спустя пять или шесть дней после того, как она якобы уехала.

— То есть ее спрятали?

— Или оставили негласно.

Я коротко кивнула.

— А Селеста?

Он посмотрел прямо.

— Без нее такая женщина не попала бы в дом так близко.

Вот и все.

Еще не доказательство. Но уже не случайность.

Селеста — не просто красивая любовница, удобно сидящая рядом с леди Эстель за чаем. Она, возможно, связующее звено между домом и внешней магической грязью.

— Вы сказали, новости мне не понравятся, — тихо произнесла я. — А пока мне даже слишком нравится, как ясно все становится.

— Есть вторая часть.

Конечно.

Я села в кресло у окна и кивнула ему продолжать.

— Одна из уволенных служанок, что раньше была при вас, — сказал Вольф, — согласилась говорить. Неофициально. Ее зовут Лисса. Ее убрали почти сразу после того, как она подняла шум из-за ваших вечерних настоев.

Я резко вскинула голову.

— В каком смысле подняла шум?

— Она заметила, что после некоторых пузырьков вам становилось хуже. Сказала об этом старшей горничной. На следующий день ее перевели в нижние прачечные, а через неделю уволили за “дерзость и распущенный язык”.

Мира тихо ахнула.

Я медленно сцепила пальцы.

— Она может подтвердить это?

— Да. И еще кое-что.

Он сделал паузу.

— Она говорит, что однажды ночью видела, как леди Эстель сама заходила в ваши покои вместе с лекарем. Не для обычного визита. Без свечей. Через внутренний коридор.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном где-то на крыше осыпался снег.

Я смотрела на Вольфа, не моргая.

Не потому, что не верила.

Потому, что это было почти слишком.

Леди Эстель уже и так стояла в центре паутины. Но одно дело — подозревать. И совсем другое — услышать, что свекровь собственными руками ходила в спальню невестки с лекарем и тайным коридором.

— Когда? — спросила я.

— Примерно за месяц до того, как ваши приступы стали постоянными.

Я закрыла глаза на секунду.

И почти сразу пришел чужой, тонкий отголосок.

Темная спальня.

Сонная тяжесть.

Кто-то поправляет край одеяла.

Холодные пальцы на виске.

Женский голос совсем рядом:

«Тихо. Так будет лучше».

Я резко вдохнула.

— Госпожа? — испугалась Мира.

Я открыла глаза.

— Да, — сказала я очень тихо. — Это было.

Оба мужчины — и Вольф, и Мира — замерли.

— Вы вспомнили? — спросил капитан.

— Не до конца. Но да.

И самое страшное было даже не в воспоминании.

А в том, что в этом голосе не было ненависти.

Не было ярости.

Только спокойная уверенность человека, который действительно считает, что вправе решать за тебя.

Вот цена покорности.

Сначала тебя учат быть тихой.

Потом — благодарной.

Потом — терпеливой.

А потом кто-то уже может стоять ночью у твоей кровати, делать с тобой все что угодно и называть это “лучше для всех”.

Не та слабость

— Лисса еще что-нибудь говорила? — спросила я.

— Да, — ответил Вольф. — Что вы не всегда были такой… покорной, как о вас думали в доме.

Я горько усмехнулась.

— Какое лестное открытие.

— Она сказала, что в первые месяцы вы пытались спорить. Несколько раз отказывались от лекарств. Один раз даже выбросили пузырек в камин. После этого вас стали наблюдать жестче, а настои — приносить уже не через обычных служанок.

Я медленно перевела взгляд на зеркало у стены.

Эвелина.

Значит, ты все же сопротивлялась.

Не так громко, как я.

Не так резко.

Но сопротивлялась.

Просто тебя ломали не одним ударом. А по системе.

— Она упоминала что-то еще? — спросила я.

— Да. Перед увольнением вы однажды сказали ей странную фразу.

— Какую?

— “Если я стану слишком удобной, значит, меня больше нет”.

Я замерла.

Мира прижала ладонь ко рту.

А я вдруг почувствовала, как под ребрами шевельнулось нечто такое острое, что на секунду стало трудно дышать.

Не боль.

Не магия.

Стыд.

За то, что я сама — и в прошлой жизни, и здесь — слишком долго недооценивала женщину, в чьем теле оказалась.

Эвелина не была бесхребетной тенью.