После ухода жрицы и свекрови я осталась стоять у стола, ощущая, как по телу проходит медленный откат.

Еще не магический.

Просто человеческий.

Такие сцены выматывают сильнее, чем крик.

Арден подошел ближе.

— Вы в порядке?

Я посмотрела на него устало.

— Если скажу “нет”, вы снова начнете поздно заботиться?

Он выдержал укол.

— Возможно.

— Тогда лучше “да”.

Несколько секунд он молчал.

— Прием через три дня, — сказал он. — После сегодняшнего никто не сможет официально поставить под сомнение ваше место рядом со мной.

— А неофициально?

— Неофициально будут шептаться еще яростнее.

Я усмехнулась.

— Отлично. Значит, хотя бы скучно не будет.

— Вы опасно спокойно это воспринимаете.

— Нет. Просто в какой-то момент женщине становится уже все равно, нравится ли обществу то, что она выжила без его разрешения.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то еще.

Но не сказал.

Только кивнул и вышел.

И, наверное, именно это было правильно.

Потому что сегодня любые слова между нами уже были бы лишними.

Подготовка к приему захватила дом с головой.

Швеи, списки, поставки, музыка, перестановка в большом зале, слуги, бегущие по лестницам, нервные дамы, охрана на каждом углу, новые лица, запах полированного дерева и воска в коридорах — все это закипело вокруг меня как бурлящая поверхность, под которой продолжал жить тот же заговор.

Но что-то в доме уже изменилось.

Теперь на меня не смотрели как на бедную жену, которая может сломаться.

Теперь смотрели как на женщину, вокруг которой слишком много произошло и которая все еще стоит.

Это не делало меня любимой.

Не делало безопасной.

Но делало заметной.

А заметность — иногда лучшая защита, пока тебя не успели снова заглушить.

Селесту я не видела целый день.

И от этого ее отсутствие ощущалось почти громче любого присутствия.

Вечером, когда Мира раскладывала на кровати варианты платьев для приема, я поймала себя на мысли, что вдруг не боюсь этого бала.

Наоборот.

Жду.

Потому что все слишком долго решалось за закрытыми дверями. За покоями. За шторами. За настойками. За внутренними коридорами и “заботой”.

А бал — это свет.

Люди.

Взгляды.

Порядок титулов.

Сцена.

И на этой сцене я собиралась стоять не как женщина, которую едва допустили к собственной жизни.

А как та, кого уже не получилось убрать.

— Вот это, — сказала я, останавливаясь на одном платье.

Мира подняла его бережно, почти с восхищением.

Темное серебро с холодным отблеском. Открытые ключицы, но строгий лиф, длинные узкие рукава, тяжелая юбка, которая красиво двигается, не делая женщину хрупкой. Не милая. Не мягкая. Не удобная.

— Вы будете в нем как… — начала Мира и замолчала.

— Как кто?

Она улыбнулась немного нервно.

— Как женщина, о которой потом не смогут сказать “я ее не заметил”.

Я подошла к зеркалу.

Представила этот зал.

Свет.

Музыку.

Ардена рядом.

Взгляды гостей.

И, возможно, Селесту где-то среди них — уже не в центре, но все еще опасную.

Бал, где все меняется.

Да.

Именно так.

Потому что после него уже нельзя будет делать вид, что я все еще просто тихая жена, которую удобно лечить от чувствительности.

После него придется либо воевать со мной открыто.

Либо признать, что я больше не исчезну.

День бала наступил слишком быстро.

Наверное, так всегда бывает с событиями, которых ждешь и опасаешься одновременно. Несколько дней подготовки, напряжения, шепота в коридорах, чужих взглядов, примерок, проверок, бесконечной перестановки сил — и вдруг оказывается, что уже вечер, уже за окнами темнеет, уже по лестницам бегут слуги с подсвечниками, уже внизу начинают прибывать первые кареты.

А ты стоишь перед зеркалом и понимаешь: назад дороги нет.

Мира затягивала последние крючки на моем платье с таким видом, будто собирала не хозяйку дома на прием, а воина на очень красивую войну.

Темное серебро действительно делало свое дело.

Ткань ложилась по фигуре так, что не оставляла ни намека на хрупкость, хотя и подчеркивала талию, шею, линию плеч. Волосы Мира убрала высоко, но не слишком строго — несколько прядей оставила свободными, и от этого лицо не смягчилось, а, наоборот, стало живее. На шее — только тонкая цепь с темно-синим камнем. На руках — ничего, кроме серебряного браслета Таллена, который мы спрятали среди манжет так, чтобы посторонний взгляд не заметил.

Я смотрела в зеркало и думала не о красоте.

О видимости.

О том, как часто женщин вроде меня сначала годами делают незаметными, а потом вдруг боятся именно того момента, когда они начинают быть слишком видимыми для всех.

— Вы великолепны, — выдохнула Мира.

— Я опасна, — ответила я.

Она заморгала.

— Это и великолепно.

Я невольно усмехнулась.

Хорошая девочка.

Учится быстро.

За дверью уже слышались шаги, негромкие команды, шорох дорогой ткани. Дом жил ритмом приема. Где-то далеко, на нижнем этаже, уже играли первые ноты музыканты — не мелодию, пока только настройку инструментов, но и этого хватало, чтобы по коже шли мурашки.

— Он придет за вами? — тихо спросила Мира.

Я поняла, о ком она.

И, к собственному раздражению, ответ на этот вопрос почему-то имел значение.