— Это не мой язык.

— Жаль. Потому что мой дар все меньше любит формальности.

Леди Эстель холодно произнесла:

— Эвелина, достаточно.

Я перевела взгляд на нее.

— Нет. Недостаточно. Вы позвали храмовую проверку не потому, что переживаете за меня. А потому, что после северной галереи вам срочно нужно снова сделать из меня сомнительную фигуру. Иначе на приеме я окажусь там, где мне положено быть по праву.

Маэрина чуть подалась вперед.

— Северная галерея?

Вот оно.

Свекровь явно не собиралась выносить это наружу.

Прекрасно.

Я улыбнулась ей очень мягко.

— Ах, вы не знали? Тогда странно, что вас привели оценивать мою пригодность, не сообщив, что вчера в доме обнаружили скрытые контуры подавления и ловушку, подложенную в мои покои.

Леди Эстель побледнела едва заметно, но я увидела.

Жрица медленно повернулась к ней.

— Это правда?

— В доме идет внутренняя проверка, — сказала свекровь слишком ровно. — Я не считала нужным нагружать совет неподтвержденными деталями.

— Как тонко, — заметила я. — Неподтвержденными оказались именно те детали, из-за которых ваше приглашение храма начинает выглядеть не как забота, а как попытка отстранить неудобную женщину.

Маэрина посмотрела теперь уже на меня совсем иначе.

Не как на возможную истеричку.

Как на участницу конфликта, в котором информация распределена неравномерно.

— Леди Арден, — сказала она, — я все же должна задать прямой вопрос. Считаете ли вы, что способны контролировать себя и свою магию на зимнем приеме?

Я выпрямилась.

— Да.

— Даже после недавнего всплеска?

— Особенно после него. Потому что теперь я хотя бы знаю, что во мне не “нервная слабость”, а подавляемый дар.

— И кто подтвердил вам это?

— Мастер Таллен.

Это имя сработало.

Жрица едва заметно изменилась в лице.

— Таллен не разбрасывается заключениями.

— Именно поэтому я и доверяю ему больше, чем людям, которые годами путали заботу с контролем.

Свекровь резко встала.

— Я не намерена сидеть и слушать, как вы превращаете семейный вопрос в публичное обвинение.

Я тоже поднялась.

— А я не намерена позволять вам превращать мою жизнь в удобный медицинский случай каждый раз, когда я перестаю быть послушной.

Мы стояли напротив друг друга, и в этот момент дверь распахнулась.

Арден вошел без предупреждения.

Конечно.

Как будто дом сам выбирал самые острые секунды, чтобы свести нас в одной комнате.

Он быстро обвел взглядом меня, мать и жрицу.

Потом остановился на Маэрине.

— Прошу прощения за позднее вмешательство. Но, полагаю, эту беседу следует продолжать уже с полным объемом данных.

Леди Эстель ледяно произнесла:

— Арден.

— Мать.

Всего два слова.

И вся комната уже поняла: сейчас будет не семейная вежливость, а столкновение власти.

Арден подошел к столу и положил на него тонкую папку.

— Вчера в северной галерее вскрыт скрытый контур подавления и маскирующая защита, не внесенная в официальный перечень дома, — сказал он. — В покоях моей жены найдена подложная ловушка с дурманящим выбросом. Лекарь признал, что по инициативе леди Эстель и при участии внешнего специалиста в течение длительного времени корректировал настои для Эвелины с целью снижения ее чувствительности.

Тишина стала почти физической.

Жрица Маэрина не шелохнулась.

Только пальцы медленно сомкнулись на цепи у груди.

Леди Эстель побледнела уже явно.

— Ты не имеешь права подавать это так, — сказала она тихо. — Я действовала ради стабильности дома.

— Вы действовали без моего полного ведома и с вмешательством в состояние моей жены, — отрезал Арден. — Дальше формулировки мы обсудим отдельно.

Я смотрела на него и чувствовала странную смесь.

Удовлетворение.

Злость.

И опасное, слишком человеческое желание поверить, что он все-таки способен выбрать правду не только когда она уже рвется наружу.

Нет, сказала я себе.

Смотри не на слова. На цену.

Жрица медленно поднялась.

— В таком случае, — произнесла она, — моя роль здесь меняется. Я не могу оценивать пригодность леди Арден к участию в приеме, не учитывая, что ее состояние, вероятно, было искажено внешним воздействием. Более того, любое решение об ее отстранении сейчас выглядело бы поспешным и политически небезупречным.

Вот и все.

План свекрови рассыпался.

Тихо.

Чисто.

Официально.

— Значит, — сказала я, — мы пришли к удивительно простой мысли: женщина, которую пытались сделать слабой, не становится по этой причине менее законной фигурой дома.

Маэрина перевела на меня взгляд.

— Именно так, леди Арден.

Леди Эстель больше не смотрела на меня.

Только на сына.

И вот в ее лице впервые не было ни холодного превосходства, ни уверенности в собственном праве.

Только раздраженная, почти неверящая жесткость человека, который слишком долго был уверен, что семейный порядок работает в его пользу.

Арден произнес:

— Мать, на этом достаточно. Остальное — в моем кабинете. Не здесь.

Она медленно выпрямилась.

— Ты пожалеешь, если позволишь эмоциям разрушить дом.

— Дом уже разрушали не эмоции, — сказал он. — А ваше право решать за других, что для них лучше.

После этих слов она ушла.

Не хлопнув дверью.

Не потеряв лица.

Но все равно — проиграв.

Перед вечером