Блондинка опустила глаза, явно понимая, что уже лишняя даже в этом отвратительном разговоре. Но мне было все равно. На нее — почти все равно. Потому что в этот момент больнее всего была не она. А он. Его голос. Его спокойствие. Его уверенность, что он имеет право так со мной говорить.

— Я перестала быть удобной декорацией? — тихо спросила я.

— Не перекручивай.

— Нет, давай честно. Я стала слишком настоящей? Слишком уставшей после того, как тащила нас обоих? Слишком живой? Не такой нарядной, как девочка в красном платье, у которой нет твоих долгов, твоих истерик, твоих кризисов и твоего тяжелого характера на плечах?

— Только не надо делать из себя святую.

— А я и не святая, Артем. Я дура.

Он нахмурился.

— Что?

Я улыбнулась. Странно, но именно сейчас мне захотелось улыбаться. Так бывает, когда уже нечего спасать.

— Я дура. Потому что семь лет любила человека, который принимал мою преданность за обязанность. Мою поддержку — за сервис. Мое терпение — за слабость.

— Прекрати этот спектакль.

— А ты прекрати делать вид, что я тебе что-то должна даже в момент твоего предательства.

Он шагнул ближе и понизил голос:

— Ты позоришься.

Вот тут меня по-настоящему качнуло.

Не от измены. Даже не от его слов о моем усталом лице. А от этого спокойного, почти брезгливого: «Ты позоришься».

Словно стыдно должно быть мне.

Я медленно сняла с пальца тонкое кольцо. Недорогое, простое — мы купили его в первый год, когда денег почти не было. Тогда оно казалось символом. Тогда все казалось настоящим.

Я положила кольцо на стол.

Рядом с его бокалом.

— Нет, Артем. Позоришься здесь ты.

Он посмотрел на кольцо, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Не драматизируй. Мы взрослые люди.

— Взрослые люди не врут про встречи, пока их женщина готовит им ужин на годовщину.

— Я не просил тебя ничего готовить.

Фраза вылетела резко, раздраженно. Возможно, он сам не понял, что сказал. Но было уже поздно.

Я застыла.

Потом очень медленно кивнула.

— Конечно, — произнесла я. — Ты же вообще никогда ничего не просил. Все просто как-то само происходило, да? Сама любила. Сама ждала. Сама спасала. Сама верила. Очень удобно.

Он провел рукой по лицу.

— Вика, хватит. Я не хочу обсуждать это здесь.

— А где ты хочешь это обсуждать? Дома? В нашей квартире, за которую я платила, пока ты строил из себя гения? На кухне, где остывает ужин, который я не должна была готовить?

Несколько секунд он молчал. Потом посмотрел на меня устало, почти холодно.

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты всегда цеплялась. За отношения. За прошлое. За меня. Тебе надо уметь отпускать.

Вот так просто.

Меня почти согнуло от внезапной ясности.

Не сегодня. Не сейчас. Не из-за нее. Это случилось гораздо раньше. Сегодня просто сорвали занавес. На сцене давно уже никого не было. Только я одна сидела в пустом зале и продолжала аплодировать призраку.

Я взяла со стола бокал с водой и выплеснула ему в лицо.

В ресторане кто-то ахнул.

Блондинка вскочила.

Артем отшатнулся, вода потекла по его щекам, воротнику, рубашке. На долю секунды он выглядел не властным, не правым, не спокойным — просто жалким и злым мужчиной, который не ожидал, что у привычно удобной женщины внезапно появятся зубы.

— С ума сошла?! — рявкнул он.

— Нет, — ответила я. — Наконец-то пришла в себя.

Я развернулась и пошла к выходу.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Мне казалось, что если я остановлюсь хотя бы на секунду, то либо разрыдаюсь, либо заору, либо рухну прямо на этот блестящий пол.

Я почти дошла до двери, когда услышала за спиной его голос:

— Вика!

Не обернулась.

— Вика, да остановись ты!

Шаги быстро догнали меня уже на улице. Холодный мокрый ветер ударил в лицо. Снег с дождем лез за воротник, мгновенно пропитывая волосы влагой.

Артем схватил меня за локоть.

— Да стой же!

Я резко выдернула руку.

— Не трогай меня.

— Ты ведешь себя как истеричка.

— А ты — как человек, который слишком долго считал меня мебелью.

— Хватит этих громких фраз! — он сорвался на крик. — Все не рухнуло за один день! Мы давно шли к этому! Ты сама сделала все, чтобы между нами стало пусто!

Я шагнула к нему ближе, не чувствуя ни холода, ни дождя.

— Я?

— Да, ты! Ты растворилась во мне, Вика! Вечно жила только мной! Это душило!

Я уставилась на него.

— То есть виновата я? Потому что слишком любила? Слишком старалась? Слишком была рядом, когда тебе было удобно меня иметь?

— Не перекручивай! Ты не жила своей жизнью! Вечно смотрела мне в рот, ждала, подстраивалась — это невозможно выдержать!

Это было настолько жестоко и настолько похоже на правду, что у меня внутри все сжалось.

Потому что в одном он был прав.

Я действительно жила им.

Слишком долго.

Слишком сильно.

Слишком без себя.

Но право причинять мне эту боль это ему не давало.

— Тогда надо было уйти, — тихо сказала я. — По-человечески. До того, как ты залез в постель к другой.

Он отвел глаза.

И в этот момент я поняла: он не уйдет виноватым. Он будет защищаться, оправдываться, перекладывать, злиться, лишь бы не смотреть на себя честно. Потому что если посмотрит — ему придется признать, кем он стал. А с этим живут не все.

— Все, — произнесла я. — Для меня ты умер.