Медальон был холодным. Но не по температуре. По сути. От него шло чувство… запертости. Не моей. Чужой. Как будто кто-то когда-то носил его на себе слишком долго, храня в нем не любовь и не память, а обязательство.

— Он тяжелый, — сказала я. — Хотя весит мало. И от него… хочется снять его с шеи.

Таллен кивнул.

— Родовой траурный медальон. Носили вдовы в клане Вьер. Хорошо.

— Это и есть мой дар? Такие ощущения?

— Это начало. Потом они станут точнее. Вы научитесь различать давящее, ложное, защитное, разрушенное, связанное с кровью, с клятвами, с обманом.

Я провела пальцем по камню.

— И с этим можно жить?

— Если перестать считать себя больной — вполне.

Он сказал это спокойно, но у меня внутри будто что-то сдвинулось окончательно.

Не больной.

Не слабой.

Не истеричной.

Не сломанной.

Запертой — да.

Заглушенной — да.

Обманутой — да.

Но не пустой.

Я осторожно вернула медальон обратно.

И именно в этот момент за дверью библиотеки послышался глухой стук.

Не громкий. Но резкий.

Мира.

Я сразу поняла по ритму — быстро, два раза, потом пауза.

Таллен нахмурился.

Я вышла в основной зал почти бегом.

Мира стояла у двери, бледная до прозрачности.

— Госпожа… — выдохнула она. — Простите, что мешаю, но вам нужно вернуться. Сейчас.

— Что случилось?

Она бросила быстрый взгляд через плечо.

— В ваших покоях леди Эстель. И… его светлость.

Я замерла.

— Что они там делают?

— Ждут вас. И, кажется… — она сглотнула, — нашли что-то, чего там быть не должно.

Вот теперь холод прошел по позвоночнику по-настоящему.

Подстава.

Или обыск.

Или и то и другое сразу.

Я посмотрела на Таллена.

Он уже вышел за портьеру и стоял в полумраке, сухой и неподвижный, как старая тень.

— На сегодня хватит, — сказал он. — И запомните главное: если вас хотят обвинить, значит, вы уже стали для кого-то опасны.

Я кивнула.

Потом повернулась к Мире.

— Идем.

Мы вышли в коридор. Шаги отдавались по камню четко, слишком четко. Серебряный браслет холодил запястье. Внутри еще жило ощущение той крошечной серебряной точки в темной чаше — моего собственного тона, который не удалось задавить.

И, наверное, только это сейчас удерживало меня от желания бежать.

Потому что я уже знала: в покоях меня ждет не просто разговор.

Меня ждет новый удар.

И, возможно, первый по-настоящему опасный.

Обратно в западное крыло я шла быстро.

Слишком быстро для женщины моего нового положения, слишком резко для леди, которая должна скользить по коридорам с идеальной осанкой и безмятежным лицом. Но мне было плевать. Юбки мешали, каблуки отбивали по камню сухой нервный ритм, Мира едва поспевала рядом, а внутри у меня все уже собрано было в ту жесткую холодную линию, которая появляется перед дракой.

Не обязательно внешней.

Иногда самое кровавое начинается в безупречно убранной комнате.

— Что именно они нашли? — спросила я на ходу.

— Я не знаю точно, госпожа, — выдохнула Мира. — Когда я вернулась за вашей шалью, дверь уже была открыта, внутри леди Эстель, его светлость и старшая горничная. На столе лежала какая-то шкатулка. Леди Эстель сказала, чтобы я немедленно нашла вас.

Шкатулка.

Я резко замедлила шаг.

— Какая шкатулка?

— Темная. С резьбой. Я раньше ее не видела.

Я тоже.

Очень интересно.

То есть либо ее принесли туда недавно, либо она была спрятана так, что даже Мира не знала.

— Кто еще был в покоях до этого?

— Только я, потом две служанки с бельем под моим присмотром. Потом никого. Я сама заперла внутренний ящик, проверила стол, окно…

— И все же шкатулка появилась.

— Да.

Я коротко кивнула.

Значит, подстава почти наверняка.

Не спонтанная находка.

Не чудо.

Не случайность.

Подстава, красиво оформленная под “мы всего лишь обнаружили нечто тревожное”.

Когда мы свернули в мой коридор, там уже стояли двое лакеев. Слишком прямо. Слишком молча. Слишком очевидно выставленные не для помощи, а для контроля.

Я остановилась перед дверью своих покоев и на секунду закрыла глаза.

Серебряная точка в чаше.

Собственный тон.

Не провалиться в страх.

Не отдать им управление.

Потом открыла дверь и вошла.

В комнате действительно были трое.

Леди Эстель стояла у камина. Ее лицо было спокойным, но слишком спокойным, как лед на глубокой воде.

Арден — у стола. Темный, собранный, с тем выражением, которое я уже начинала узнавать: опасное отсутствие лишних эмоций.

И старшая горничная — у окна, с видом женщины, которую пригласили стать свидетельницей чужого падения.

На столе между ними лежала шкатулка.

Небольшая. Черное дерево. Серебряный замок. На крышке — гравировка в виде переплетенных ветвей и змеи.

Я замерла на пороге не потому, что испугалась.

Потому что сразу почувствовала: от шкатулки идет что-то не то.

Легкое, почти незаметное, но явное. Как кисловатый запах под дорогими духами. Как тонкая трещина в красивом бокале. Как ложь, завернутая в форму приличия.