Она присела у моих ног на ковер, как делала иногда в особенно тяжелые минуты.

— А вам его жалко?

Я долго молчала.

Потом сказала:

— Иногда. Но это не значит, что я должна дать ему право быть для меня поздней надеждой.

Мира кивнула.

А я посмотрела на записки Эвелины, лежащие на столе, и вдруг очень ясно поняла:

цена покорности — это не только то, что у тебя отнимают.

Это еще и то, сколько потом нужно сил, чтобы не продать себя обратно за первое же человеческое тепло.

В ту ночь мне снова снилась Земля.

Не этот дом.

Не северная галерея.

Не леди Эстель с ее безупречным лицом.

Не Арден, стоящий в дверях с поздними вопросами, от которых не легче, а больнее.

Земля.

Моя кухня.

Белая плитка с маленькой трещиной у розетки.

Остывающий соус в кастрюле.

Подарочная коробка с часами.

Разорванная открытка на полу.

И я — та, прежняя — стою посреди этого всего и еще не знаю, что через час увижу Артема с другой женщиной.

Сон был не ярким, а почти мучительно обычным.

Вот в этом и была его жестокость.

Не трагедия.

Не кровь.

Не даже сам момент измены.

А та простая, доверчивая жизнь за час до катастрофы, в которой женщина еще думает, что она любима, что у нее есть дом, мужчина, будущее, годовщина, ужин, совместное “мы”.

Я стояла во сне и смотрела на ту себя, как на чужого человека.

На женщину, которая так старалась быть хорошей, что уже почти перестала замечать, как мало остается от нее самой.

Потом сон сменился.

Ресторан.

Стекло.

Улыбка Артема.

Красное платье любовницы.

Его голос:

“Ты перестала быть женщиной, рядом с которой хочется дышать легко”.

Я дернулась во сне, но не проснулась.

Потому что за этим пришла другая сцена.

Уже не моя.

Эвелина.

Высокое зеркало.

Сумерки в покоях.

Она сидит на краю кровати в том самом бледном платье, которое я вчера велела убрать подальше, и держит в руках пузырек с настоем. Смотрит на него так, будто знает: если выпьет — станет тише. Если не выпьет — станет неудобнее.

И голос за дверью.

Мягкий.

Женский.

Леди Эстель.

— Милая, вам просто нужно немного покоя. Вы слишком болезненно все переживаете.

Потом — другая сцена.

Я, земная, после ресторана, уже дома, стою у зеркала и думаю: может, я и правда стала слишком тяжелой? Слишком уставшей? Слишком обыкновенной? Может, если бы я была ярче, легче, моложе, красивее, он бы не ушел?

И Эвелина, в другой спальне, в другом мире, думает почти то же самое, только другими словами:

может, если бы я была мягче, тише, нежнее, терпеливее, он бы посмотрел на меня иначе?

И тут во сне случилось нечто странное.

Мы обе — я и она — словно увидели друг друга.

Не лицом.

Чувством.

Две женщины из двух миров, стоящие у разных зеркал, но задающие один и тот же вопрос:

“Что со мной не так, если меня так легко делают лишней?”

От этого я проснулась резко, как от удара.

Темнота комнаты, тяжелое дыхание, холодная простыня под ладонями.

Несколько секунд я просто сидела, не двигаясь.

Потом медленно закрыла лицо руками.

Потому что поняла: это и есть нити прошлого мира.

Не только воспоминания о Земле.

Не только боль от Артема.

А тот внутренний узор, который я принесла с собой сюда и который так страшно совпал с жизнью Эвелины.

Нас ломали по-разному.

Но в одном месте.

Там, где женщина начинает верить, что любовь надо заслуживать удобством.

Утро после сна

Наутро я была тише обычного.

Не мягче. Не слабее. Просто тише.

Мира почувствовала это сразу.

— Вам снова снилось что-то плохое? — спросила она, помогая мне застегнуть рукав платья.

— Не плохое, — ответила я. — Скорее… честное.

Она не стала расспрашивать.

Умная девочка.

Сегодня я выбрала серое платье с темным поясом. Ничего вызывающего, ничего хрупкого. И волосы попросила не поднимать высоко — просто убрать назад, чтобы лицо оставалось открытым.

Мне нужно было думать.

Не о северной галерее.

Не о лекаре.

Не о Селесте.

Даже не о том, как резко теперь смотрел на меня Арден.

О себе.

Потому что чем яснее становился заговор вокруг Эвелины, тем отчетливее я понимала: если не разберусь со своей старой болью, то однажды снова дам мужчине слишком много власти только потому, что он вовремя или невовремя посмотрел на меня иначе.

И это уже было бы не про магию.

Это было бы про выбор.

После завтрака я велела никого ко мне не пускать и почти час провела одна у камина с записной книжкой Эвелины и чистым листом бумаги.

На одной половине листа я написала:

Артем

измена

унижение

обесценивание

“ты стала тяжелой”

моя вина?

нет

На другой:

Арден

холод

равнодушие

удобная жена

поздний интерес

моя вина?

тоже нет

Потом долго смотрела на эти слова.

И вдруг поняла удивительную, почти смешную вещь.

Я все еще время от времени думаю о мужчинах как о судьях моей ценности.

Пусть уже не так наивно.

Пусть с горечью.

Пусть с сопротивлением.

Но все еще думаю.

А это и есть самая тонкая нить прошлого мира, которую я притащила сюда за собой.

Не Артем.

Не измена.

Не сам факт предательства.

А привычка измерять себя через мужской выбор.