Любит — значит, я хорошая.

Остыл — значит, со мной что-то не так.

Смотрит — я жива.

Не замечает — я исчезаю.

Вот от чего мне действительно нужно было избавиться.

Не ради мести.

Не ради гордости.

Ради свободы.

Прогулка в зимний сад

К полудню я вдруг поняла, что задыхаюсь в покоях.

Не от опасности.

От мыслей.

Мне нужен был воздух. И место, где дом ощущается чуть меньше как ловушка. Мира предложила зимний сад в южном крыле — там редко бывали утром, особенно после всей недавней суматохи. Я согласилась.

Зимний сад оказался удивительно тихим.

Высокие стеклянные своды, белый зимний свет, холодные каменные дорожки между кадками с зеленью, влажный запах земли и листьев, тонкий пар от нагретых труб у стены. Здесь было светлее, мягче. Не теплее по-настоящему, но хотя бы не так давяще, как в остальном доме.

Я шла медленно, касаясь пальцами гладких листьев какого-то незнакомого растения, и позволяла себе думать то, от чего последние дни все время отвлекали.

О маме.

О той квартире на Земле.

О том, как я когда-то в двадцать с чем-то решила, что любовь — это терпеть.

О том, как легко женщины начинают жертвовать собой не потому, что глупы, а потому, что очень хотят, чтобы их наконец выбрали по-настоящему.

И о том, как страшно похожи были в этом я и Эвелина.

— Вы выглядите так, будто разговариваете с кем-то, кого здесь нет, — раздался знакомый голос за спиной.

Я не вздрогнула.

Слишком узнаваемо.

Вольф.

Конечно.

Я обернулась.

Он стоял у входа в галерею зимнего сада, в темном пальто, с тем же собранным лицом человека, который не разбрасывается шагами просто так.

— А вы выглядите так, будто подкрадываться к женщинам в стеклянных садах — ваша новая служебная обязанность, капитан.

Он подошел ближе, но не слишком.

— Я искал вас.

— Уже тревожно. Это связано с заговором или с тем, что ваш лорд решил опять проверять, поела ли я?

На этот раз он все-таки усмехнулся.

— С первым. Хотя второе, полагаю, тоже уже входит в круг его новых привычек.

Я невольно закатила глаза.

— Не напоминайте.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Вы устали.

— Какой поразительный мужчина. Вы уже второй за два дня, кто делает открытия о моем состоянии, когда оно стало слишком заметным, чтобы его игнорировать.

— Но я хотя бы не женат на вас, — спокойно ответил он.

Я чуть не рассмеялась.

Вот за что этот человек становился все опаснее — он не боялся прямоты там, где большинство мужчин начинали либо оправдываться, либо делать вид, что не поняли колкость.

— И это, пожалуй, пока ваш самый полезный талант, — сказала я.

Он остановился рядом с кадкой цитрусового дерева. Свет из стеклянного свода падал ему на лицо под странным зимним углом, делая черты еще резче.

— Я пришел не спорить, — сказал он. — А сказать, что Лиссу удалось перевезти ближе к городу. Безопаснее. И еще: Анэсса, похоже, не уехала из владений вообще. Есть след в одной из пустующих усадеб на западной дороге.

Я сразу собралась.

— Вы уверены?

— Почти.

— И что теперь?

— Теперь нужно решить, кто поедет ее брать.

Я замолчала.

Потом медленно спросила:

— А вы хотите спросить мое мнение из вежливости или потому, что оно вам действительно нужно?

Его взгляд задержался на мне дольше, чем обычно.

— Потому что оно действительно нужно.

Вот так просто.

И именно от этой простоты внутри снова что-то дернулось слишком живо.

Я отвернулась к стеклу.

За ним лежал зимний двор, белый и немой, как будто весь мир на минуту замер.

— Не посылайте людей Селесты или матери, — сказала я. — И не предупреждайте Ардена, пока не будете уверены, что след настоящий.

— Почему?

— Потому что если кто-то в доме еще связан с ней, Анэсса исчезнет до вечера. А если Арден, при всей своей новой решимости, все еще не понимает, где заканчивается семья и начинается опасность, он может сделать слишком громкий шаг.

Вольф слушал очень внимательно.

— Вы быстро учитесь, — сказал он тихо.

Я перевела на него взгляд.

— Нет, капитан. Я слишком дорого училась раньше. Просто теперь наконец перестала игнорировать результат.

Он не ответил сразу.

И вдруг, впервые за все это время, в его лице мелькнуло нечто похожее на… не жалость, нет. На узнавание.

Как будто он тоже понял, что моя жесткость — не характер сам по себе, а кожа, наросшая на старые ожоги.

То, что нельзя путать

— Можно задать вам личный вопрос? — спросил он.

— Уже поздно спрашивать разрешение. Вы все равно собираетесь.

Уголок его рта дрогнул.

— Справедливо. Что именно вас так злит в интересе Ардена сейчас?

Я усмехнулась без веселья.

— То, что вы называете это интересом.

— А как называете вы?

Я подумала.

Потом ответила честно:

— Слишком поздней реакцией мужчины, который только теперь понял цену того, что привык не замечать.

— И этого недостаточно?

— Для чего?

— Чтобы допустить, что человек действительно меняется.

Вот теперь я посмотрела на него совсем прямо.

— Видите ли, капитан, женщины вроде меня совершают одну и ту же ошибку очень часто. Мы путаем мужскую перемену с мужским испугом потери. А это не одно и то же.