Мы остались вдвоем.

Снова.

Это начинало становиться какой-то слишком частой привычкой.

Арден подошел ближе, но не настолько, чтобы это казалось давлением. Остановился у стола.

— Как вы себя чувствуете?

Я посмотрела на него очень внимательно.

Пожалуй, если бы я меньше знала о мужчинах, этот вопрос мог бы даже тронуть.

Но я знала.

Слишком хорошо знала цену поздним вопросам, заданным после того, как женщина едва не погибла или стала наконец неудобной.

— Вы серьезно? — спросила я.

— Да.

— И с какого именно момента вас это стало интересовать?

Он не отвел взгляда.

— С того, когда я понял, что не все в вашем состоянии было тем, чем казалось.

Я коротко усмехнулась.

— Поразительно. Значит, год моей слабости, обмороков, дурноты и попыток заговорить не заслуживал внимания. А вот скрытые контуры и треснувшая дверь — уже повод спросить, как я.

— Вы несправедливы.

— Нет, милорд. Я просто точна.

Тишина.

Он выдержал ее, как и вчера.

Потом опустил взгляд на мои руки, на чашку, на записки у окна.

— Вы не завтракали?

— Восхищена. У вас поразительный талант замечать бытовые детали с опозданием в год.

Его челюсть едва заметно напряглась.

Но он все же не сорвался.

Вместо этого подошел к подносу, снял крышку с блюда и без особого выражения сказал:

— Тогда хотя бы поешьте сейчас.

Я уставилась на него.

— Простите?

— Вы вчера почти не ели. После всплеска это глупо.

Вот теперь я действительно не нашлась с ответом на секунду.

Не потому, что это было нежно. Нет.

Просто слишком… обыденно.

Как будто мы не муж и жена, слепленные из договоров, холода и унижения, а два человека, один из которых видит, что второй дошел до предела.

Это было опаснее любых красивых слов.

— Вы сейчас пытаетесь заботиться обо мне? — спросила я медленно.

Он посмотрел прямо.

— Да.

Я тихо рассмеялась.

Не зло.

Устало.

— И каково это, милорд? Начинать в тот момент, когда поздно уже почти неприлично?

На этот раз в его лице действительно что-то дрогнуло.

Очень слабо.

Но достаточно, чтобы я поняла: удар достиг цели.

— Возможно, — сказал он через несколько секунд, — вы имеете право так говорить.

— Неужели?

— Да.

Я отвела взгляд к окну.

Серое утро лежало на дворе тяжелым зимним светом. Слуги сновали по дорожкам, где-то у конюшен поднимался пар, снег на камне был истоптан десятками следов.

Дом жил.

Дом шевелился.

Дом скрывал слишком многое.

А мужчина рядом со мной внезапно спрашивал, ела ли я.

— Что вы нашли ночью? — спросила я, меняя тему.

Он сразу стал собраннее.

— В северной галерее действительно собирали схему, которую не должны были собирать там. Не боевую. И не чисто защитную. Это контурный узел для подавления и перенастройки чувствительных потоков.

Я медленно подняла глаза.

— То есть…

— То есть кто-то в доме работал с механизмами, которые могли глушить, маскировать или перенаправлять тонкую магическую восприимчивость.

Я поставила чашку.

— Мою.

— Возможно, не только вашу. Но да — вашу в первую очередь.

Холодно.

Четко.

Без попытки смягчить.

Наверное, именно так и надо говорить о страшных вещах.

— Кто работал с узлом?

— Официально — мастер Орвин по распоряжению дома. Неофициально там были внесены изменения, о которых он сам, по его словам, не знал.

— Вы верите ему?

— Пока не решил.

— А мать?

Арден медленно выдохнул.

— Она знала о существовании узла. Говорит, что считала его частью общей защиты. Я не уверен, что это правда.

— Но и не уверены, что ложь.

— Да.

Я кивнула.

Вот и вся суть.

Мужчина, который всю жизнь привык разделять людей на своих и чужих, внезапно оказался в пространстве, где свои начали гнить изнутри.

Такое не принимают за одно утро.

Слишком поздний взгляд

Несколько секунд он просто стоял рядом.

Потом спросил:

— Почему вы смотрите на меня так, будто я тоже часть этого узла?

Я подняла голову.

— Потому что вы им были, милорд.

Он нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Вы были его самым удобным последствием. Вас устраивала слабая жена. Устраивала тихая, болезненная, не мешающая, не задающая лишних вопросов. Даже если вы лично не подливали мне настои, вы отлично жили рядом с их результатом.

Он замолчал.

И в этом молчании было уже не раздражение.

Не отрицание.

Только очень неприятное столкновение с собой.

— Я не стану спорить, — сказал он наконец.

Я чуть склонила голову.

— Какая редкая форма мужества.

— Не делайте из меня лучше, чем я был.

— Не беспокойтесь. Я и не собиралась.