Иногда оттуда доносились короткие фразы.

“Еще одна маска”.

“Здесь явно переделывали схему”.

“Эта связка вообще не должна быть здесь”.

“Осторожно с пластиной”.

Один раз раздался такой резкий металлический звон, что я невольно вцепилась в подлокотник кресла.

Вольф сразу обернулся.

Даже через весь коридор заметил.

И коротко кивнул — не успокаивая, не уговаривая, а просто давая понять: я вижу, что ты здесь.

Надо же, какая опасная роскошь — быть замеченной без требования немедленно стать удобнее.

Ближе к полуночи меня все же отправили в покои.

Не попросили.

Не уговорили.

Именно отправили.

Сначала Таллен сухо заявил, что у меня дрожат пальцы и глаза “как у человека, который слишком долго пытался держаться на злости, а злость — плохая замена нормальному отдыху”. Потом Арден, выслушав его, подошел ко мне и сказал:

— Вы идете спать.

Не вопрос.

Не просьба.

Старые интонации, от которых я мгновенно ощетинилась.

— Как мило. Дом все-таки решил вернуть мне привычную роль.

— Эвелина, — произнес он тише, — вы едва стоите.

— И все же стою.

— Пока.

Я медленно поднялась из кресла, не отводя взгляда.

— Это поразительно, милорд. Стоило мне чуть не вскрыть половину вашей лжи одним всплеском силы, как вы внезапно заметили, что я человек из плоти и крови.

Он выдержал паузу.

Достаточно долгую, чтобы я уже приготовилась к жесткому ответу.

Но сказал он другое:

— Да.

Всего одно слово.

И от него стало не легче.

Наоборот.

Потому что честное “да” иногда бьет сильнее любого оправдания.

Я тогда ничего не ответила.

Просто развернулась и ушла вместе с Мирой в покои, оставив его в коридоре между галереей, охраной, Талленом и его собственной слишком поздно проснувшейся внимательностью.

Утром я проснулась от ощущения, что кто-то смотрит.

Не в прямом смысле.

Никого у кровати не было. Шторы были плотно задернуты, камин догорал, за ширмой тихо шуршала Мира, раскладывая одежду. Но в комнате все равно жил тот странный послевкусие чужого внимания, которое появляется, когда человек слишком долго пробыл в твоем пространстве или мыслях.

Я села на постели и провела ладонью по лицу.

Тело отозвалось усталостью — тяжелой, вязкой, глубокой. Не болезненной, но такой, будто меня ночью разбирали по частям и собирали заново. Под кожей время от времени еще пробегали тонкие отголоски вчерашнего всплеска, особенно в ладонях и вдоль шеи.

— Как вы? — сразу спросила Мира, выглянув из-за ширмы.

— Похоже на то, как если бы меня переехала не карета, а целый магический архив.

Она нервно улыбнулась.

— Вы хотя бы спали.

— Неплохо для женщины, которую последние дни пытаются то отравить, то подставить, то усыпить.

— Госпожа…

— Да, шучу я. Немного.

На самом деле не только шучу.

Пока Мира помогала мне одеваться, я почти все время думала о северной галерее. О треснувшей накладке. О скрытом контуре. О том, как Арден смотрел на дверь после моего всплеска — не как на семейную проблему, а как на реальную угрозу. И еще, что хуже всего, я думала о нем самом.

О том, как он удержал меня, когда рвануло.

О том, как не спорил, когда я говорила, что меня глушили.

О том коротком “да”, в котором вдруг оказалось больше правды о нашем браке, чем за весь прошедший год.

Это раздражало.

Очень.

Потому что стоило мужчине хотя бы чуть-чуть начать видеть тебя человеком, внутри сразу поднималась старая, опасная женская слабость: желание поверить, что позднее внимание что-то исправляет.

Не исправляет.

Я это знала слишком хорошо.

И все равно думала.

— Платье темное или светлое? — спросила Мира, доставая из шкафа два варианта.

— Темное.

— Опять?

— Да.

Она не спорила.

Я выбрала глубокий серо-синий цвет, высокий ворот, длинные рукава. Никакой мягкости, которую здесь так любили принимать за готовность терпеть. Волосы Мира убрала строже обычного. Я посмотрела в зеркало и увидела женщину, у которой лицо стало тоньше, а взгляд — жестче.

Мужчинам всегда нравится интересоваться женщиной, когда у нее наконец появляется позвоночник.

Слишком поздний интерес — почти отдельный жанр мужской слабости.

Завтрак я собиралась провести у себя.

Без общества.

Без свекрови.

Без Селесты.

Без новых театральных постановок на тему “как бы так деликатно отодвинуть жену в сторону”.

Но, как оказалось, дом и здесь решил, что мои планы для него не главное.

Когда Мира открыла двери перед лакеем с подносом, за ним вошел Арден.

Без предупреждения.

Без церемоний.

Словно это по-прежнему было естественно — просто переступать порог моих покоев, когда ему удобно.

Я сидела у окна с чашкой горячей воды и заметками Эвелины, которые перечитывала уже в десятый раз.

При его появлении подняла голову и ничего не сказала сразу.

Пусть сам почувствует это странное, новое неудобство.

Он почувствовал.

Потому что замедлил шаг буквально на мгновение, а потом уже более осознанно произнес:

— Доброе утро.

Надо же.

Не приказ.

Не вопрос.

Не “нам нужно поговорить”.

Доброе утро.

— Для кого как, — ответила я.

Лакей поставил поднос и исчез так быстро, будто знал: между супругами Арден завтракать в последнее время опаснее, чем рядом с магическими ловушками.