Я прикрыла глаза буквально на секунду.

И в эту секунду пришла короткая вспышка.

Темный коридор.

Руки в перчатках.

Шкатулка скользит в ящик.

Женский голос: “Этого хватит”.

Мужской: “Если она откроет?”

Ответ: “Тем лучше”.

Я резко распахнула глаза.

Комната осталась прежней.

Только пульс бился уже в горле.

— Что с вами? — резко спросил Арден.

Я посмотрела на шкатулку, потом на него.

— Скажите, милорд. Если я сейчас попрошу не трогать этот предмет никого, кроме человека, который действительно понимает, как он работает, вы сочтете это истерикой?

Леди Эстель нахмурилась.

— О чем вы?

— О том, что эта вещь здесь не случайно. И что ее, возможно, хотели не просто найти, а открыть в моих руках.

Тишина.

Полная.

Даже огонь в камине словно потрескивал тише.

— Объяснитесь, — сказал Арден.

Я перевела взгляд на старшую горничную.

— С удовольствием. Начнем с простого. Кто сегодня открывал мой правый нижний ящик первым?

Она сглотнула.

— Я… миледи.

— Ключом?

— Он не был заперт.

Ложь.

Я не помнила этот ящик открытым. Но доказать словами — одно. Доказать иначе — совсем другое.

Я почувствовала, как под кожей шевельнулась тонкая вибрация. Дар просился наружу. Не вспышкой силы. Уточнением. Настройкой.

Осторожно, сказала себе я.

Не сорваться.

Не выдать все сразу.

— Как интересно, — произнесла я. — Потому что сегодня с утра я лично проверяла стол. И он был закрыт.

— Вы могли ошибиться, — тут же вставила леди Эстель.

— Могла. Но вы ведь хотите говорить о безопасности дома, а не о женской рассеянности?

Арден смотрел уже не на свекровь и не на горничную.

На меня.

Слишком внимательно.

Опасно внимательно.

— Продолжайте, — сказал он.

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда следующий вопрос: почему шкатулка, которую, по вашим словам, хранят в защищенных зонах, лежит без охранной ткани, без печати и без сопроводительного футляра?

Арден перевел взгляд на предмет.

Леди Эстель не изменилась в лице, но я заметила короткое, почти незаметное напряжение в ее пальцах.

Попала.

— Откуда вы знаете, как их хранят? — тихо спросил он.

Я выдержала паузу.

— Не знаю. Предположила. Просто потому, что даже я понимаю: если вещь действительно важна и опасна, ее не тащат в женские покои как банальную пуговицу.

Это была полуправда.

Но достаточно убедительная.

И главное — она заставляла его думать не о моей вине, а о нелепости самой ситуации.

Хозяин дома больше не держал ее в кулаке.

Потому что на любую его прямую линию у меня теперь находился встречный вопрос.

Свекровь теряет ритм

— Этого довольно, — холодно произнесла леди Эстель. — Шкатулку нужно вернуть на место и разобраться позднее. Очевидно, здесь какая-то ошибка слуг.

Ошибка слуг.

Как удобно.

Только минуту назад она почти предлагала мне признаться.

Теперь уже ошибка слуг.

Я повернулась к ней.

— Нет, леди Эстель. Позднее не нужно. Разберемся сейчас.

— Вы переходите границы.

— Не больше, чем люди, роящиеся в моем столе.

— Ваш тон…

— Мой тон, — перебила я, — меня сейчас интересует меньше, чем тот факт, что в моих покоях появился предмет из закрытой зоны дома, и первой мыслью вашей стороны стало не “как это случилось”, а “как быстро заставить жену признаться”.

Старшая горничная у окна, кажется, уже жалела, что вообще родилась на свет.

Арден медленно выпрямился.

— Моей стороны? — переспросил он.

Я встретила его взгляд.

— А вы сейчас на какой?

Очень опасный вопрос.

Я сама это знала.

Но он был нужен.

Потому что в этот момент мне надо было понять главное: Арден играет сознательно — или часть этой игры раскручивается у него под носом чужими руками.

Он не ответил сразу.

И именно это молчание сказало мне слишком много.

Контроль уходит

Арден обвел взглядом комнату.

Шкатулку.

Меня.

Горничную.

Свою мать.

Он выглядел по-прежнему сдержанным. Но я уже видела: ситуация перестала быть для него привычной. Он больше не стоял над истеричной женой с готовым вердиктом. Теперь перед ним был узел, который не развяжешь одним приказом.

— Все выйдите, — сказал он наконец.

Леди Эстель резко повернула голову.

— Арден.

— Я сказал: все.

Голос был негромким. Но таким, после которого спорят только самоубийцы или матери, которые слишком привыкли быть вторым центром власти.

Леди Эстель смотрела на сына несколько секунд.

Потом очень медленно поставила чашку, которую до этого держала в руках — я даже не заметила когда она ее успела взять, — и произнесла:

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

— Безусловно.

Она прошла мимо меня так близко, что я уловила тонкий запах ее духов — холодных, сухих, с горькой нотой. На секунду по позвоночнику прошел тот самый внутренний отклик, что я чувствовала от шкатулки.