Странно. Очень странно. Здесь явно идет прощание с умирающим, но тогда возникает закономерный вопрос: что я делаю в этом месте? Я не знала никого из присутствующих, не имела никакого отношения к его сиятельству, чье, как оказалось, медленное угасание стало причиной вынужденного собрания. Мое присутствие здесь казалось ошибкой, недоразумением, случайным попаданием в чужую, наполненную скорбью и тихим отчаянием реальность.

Я попыталась незаметно отступить, слиться с тенями, но мое движение привлекло внимание. Взгляд одного из мужчин, сидевших ближе всего к ложу, остановился на мне. Его глаза, глубоко запавшие под нахмуренными бровями, казались пронзительными, словно он видел меня насквозь, мою растерянность и непонимание. Он не сказал ни слова, но в его взгляде было что-то, что заставило меня замереть, почувствовать себя пойманной.

Воздух в комнате стал еще более плотным, пропитанным невысказанными вопросами и подозрениями. Шепот вокруг стих, все взгляды теперь были направлены на меня. Я чувствовала себя как на сцене, где мне предстояло сыграть роль, которую я не знала, и произнести слова, которых не имела.

И тут, словно в ответ на мои внутренние метания, тот же человек в балахоне, чье появление вызвало столь сильную реакцию, снова заговорил. Его голос, теперь более спокойный, но все еще обладающий той же завораживающей силой, прозвучал как приговор.

— Его Сиятельство отошел в иной мир.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, заставивший меня замереть от надвигающегося страха. И что интересно – не моего страха. А затем что-то так сдавило мою грудь, не давая мне возможность наполнить легкие кислородом, что я невольно потеряла сознание.

Голова раскалывалась так, будто кто-то пытался вбить в нее гвозди. За закрытыми веками, словно на экране старого кинотеатра, мелькали обрывки чьих-то воспоминаний. Не связанные между собой, хаотичные, они проносились с бешеной скоростью, как кадры испорченной кинопленки.

Вот кто-то смеется, видя состроенную взрослыми рожицу, вот плачет, явно переживая боль утраты, вот куда-то бежит, но его или ее ловят и насильно сажают в крытую карету. Детство, юность, взросление и становление личности.

Каждая вспышка, каждый обрывок вызывал новую волну боли, словно кто-то дергал за ниточки, привязанные к моим вискам. Это была не просто головная боль, это был калейдоскоп чужой жизни, проецируемый прямо в мой мозг. И я физически не могла остановить этот безумный киносеанс.

Я пыталась сжать кулаки, чтобы хоть как-то сосредоточиться, но пальцы не слушались, лишь дрожали в унисон с пульсацией в голове. Каждый образ, каждый звук, даже едва уловимый запах, проникал в меня, как будто я сама проживала эти моменты.

Это было не просто наблюдение, это было полное погружение, болезненное слияние с чужой судьбой. Я чувствовала холод камня под босыми ногами, остроту ветра на лице, горечь слез, которые текли не моими глазами.

Кто эта девушка, чью жизнь я сейчас просматриваю? Я не знала, но ощущала ее страх, ее отчаяние, ее редкие, но яркие моменты счастья.

Это было похоже на то, как если бы кто-то вырвал страницы из моей собственной книги жизни и вставил вместо них чужие, но при этом оставил мои собственные ощущения, мою собственную боль от этого вторжения. Я была пленницей в собственном теле, заложницей чужих воспоминаний.

Закрыла глаза еще плотнее, надеясь, что это поможет отгородиться, но образы становились только ярче, навязчивее. Я видела руки, которые гладили по волосам, руки, которые сжимали в гневе, руки, которые тянулись к чему-то недостижимому. Я слышала шепот, крики, смех, плач – целый оркестр чужих эмоций, звучащий в моей голове. И с каждым новым воспоминанием, с каждой новой вспышкой, я чувствовала, как истончается ее личность, как границы между мной и этой неизвестной мне девушкой постепенно стираются.

Вспышки становились все более интенсивными, все более реальными. Я ощущала тепло чужого дыхания на своей коже, вкус чужих слез на своих губах. Это было не просто вторжение, это было поглощение. Я видела, как мои собственные руки, сжатые в кулаки, начинают двигаться сами по себе, повторяя жесты, которые я видела на "экране" своего сознания.

Мои ноги подкашивались, словно я сама бежала по той дороге, что видела перед собой. Я была марионеткой, чьи нити дергал невидимый кукловод, и не знала, когда эти нити оборвутся. А может, так случиться, что я сама стану этим кукловодом, обреченным вечно прокручивать эту чужую, мучительную историю, полную боли и отчаяния.

Наконец все закончилось. В голове стало настолько ясно и кристально чисто, что я с удивлением отметила: я знаю все об этой незнакомке. Воспоминания, которые раньше казались разрозненными и запутанными, теперь сложились в четкую картину. Я увидела ее не только внешность, но и внутренний мир — ее страхи, мечты, надежды.

И тем неожиданней было услышать взволнованные голоса над головой.

— Что с миледи, дей Руар? — испуганно всхлипнул женский голосок, принадлежащий скорее девушке-подростку, нежели взрослой личности.

— Переутомление, Сани. Ничего более, — устало произнес мужской голос. — Вот, дашь ей лекарство, как только она очнется. Пять капель на кружку воды. Это придаст ей сил встретить свою судьбу с достоинством.

— Благодарю, дей Руар. Миледи сильная, но даже сильные люди иногда сдаются.

— Я знаю, Сани. Я видел, как она сутками стояла у изголовья его сиятельства, а его родственники даже не позаботились о том, чтобы накормить бедное дитя.

— У нее не было выхода, иначе бы ее обвинили в измене. Жена обязана находиться у постели умирающего мужа в момент его смерти.

— Ее судьба действительно нелегка, — прошептал дей Руар, обращаясь скорее к самому себе, чем к Сани. — Быть молодой, красивой и обладать таким положением, когда вокруг столько завистливых глаз и жадных рук. А теперь еще и эта потеря... Это испытание, которое сломило бы многих… Выдержит ли она следующие удары судьбы, одним богам известно. Магии в ней практически нет, если не считать крохотного резерва. Из всего имущества, переданного покойному милорду в качестве приданного, лишь безжизненные скалы и забытый лиранцами перевал. Ее судьбе не позавидуешь.

— Но ведь младший господин обязан позаботиться о ее судьбе! — взволнованно произнесла неизвестная мне Сани.

— Он и позаботится. Отправит бедняжку в обитель вдовствующих и забудет о ней как о самом кошмарном сне.

— Но она ведь младше сэра Натана! Он обязан будет на ней жениться, как на вдове его старшего родственника! — возмущенно произнесла девушка.

— Ты еще слишком плохо знаешь здешних господ, Сани. Никто не захочет связывать свою жизнь с последним представителем проклятого рода.

Сани, казалось, не собиралась сдаваться. Ее голос, хоть и дрожал от негодования, не терял своей решимости. В ее словах была та наивная вера в справедливость, которая так часто разбивается о суровую реальность.

— Но это несправедливо! Она не виновата в грехах своих предков!

Собеседник Сани, видимо, уставший от ее пылкости, вздохнул.

— Невинная жертва или нет, но для них она — лишь обуза, крайне неприятная обуза. Наследство, которое они не хотят принимать. Связь с прошлым, которое они стремятся стереть. Младший господин, как и все остальные, будет думать лишь о том, как сохранить свою репутацию и свое положение. А связь с "проклятым родом" — это верный путь к падению.

— Но ведь есть же законы, обычаи! — настаивала девушка. — Неужели никто не сможет ей помочь? Неужели нет никого, кто бы встал на ее защиту?

— Законы и обычаи, — усмехнулся собеседник, — это лишь инструменты в руках тех, кто обладает властью. А когда речь идет о проклятии, о позоре, то даже самые строгие законы могут быть истолкованы в угоду большинству. Защитить ее? Это значит самому подвергнуть себя риску. А кто готов рискнуть всем ради того, кто уже обречен?

Я не знала, кто эта девушка, о которой они говорили. Точнее, догадывалась, но боялась признаться самой себе. Ее положение вызывало во мне глубокое сочувствие. И я понимала, что слова Сани, полные праведного гнева, были лишь слабым отголоском того, что чувствовала она сама. В этом мире, где проклятие могло перечеркнуть все, где прошлое могло стать приговором, надежда на справедливость казалась такой хрупкой, такой далекой. И я не могла отделаться от мысли, что судьба этой девушки уже предрешена, и никакие слова, никакие призывы к совести не смогут изменить этого жестокого хода вещей.