Не знаю, с чего, но он решил, что я торгуюсь, и попытался настоять на своем. То есть, всплеснул руками, открыл рот, чтобы произнести что-то очень и очень убедительное, и… сел в лужу! В прямом смысле этого выражения. После чего был ошарашен предупреждением моего Защитника:

— Еще одно резкое движение в непосредственной близости к ее высочеству — и вы лишитесь и рук, и головы!

Хамлатец внял. В смысле, осторожно встав на ноги и с болью во взгляде оглядев свой сильно пострадавший костюм, на всякий случай убрал руки за спину. Но доказывать, что мои девочки «клуш» не заменят, ибо те знают, что со мной НАДО делать, не перестал. И совершенно зря: как только он начал повторяться, я вперила тяжелый взгляд в Айвера и предупредила, что мое терпение подходит к концу.

Советник понял недвусмысленный намек, рыкнул — и меня оставили в покое. Вернее, выделили помощницу распорядителя и униженно попросили прислушиваться к ее советам. Я сказала, что постараюсь, но ничего не обещаю, прошла в шатер и оставила «советницу» перед входом в «купальню».

Пребывание в стылом «помещении», которое «знающие» хамлатки не догадались согреть, я пережила более-менее неплохо, но только потому, что Лорак постоянно подливал в мою бочку кипятка. А после того, как я из нее вылезла, заставил выпить кубок горячего вина и добросовестно растер сухими полотенцами. Зато потом начался кошмар: пока девочки подгоняли по фигуре роскошное белое платье, собранное на живую нитку, укладывали волосы и украшали меня драгоценностями, я чуть не сдохла от холода. Ну, а три мерных кольца, проведенные в дамском седле на пронизывающем ветру перед парой десятков местных дворян, если и согревали, то только лишь ненавистью, которую я испытывала к тем, кто придумал эту пытку. В общем, к концу первой половины никому не нужной церемонии я была мокрой насквозь, промороженной, как пашня в середине зимы, и злой, как сотня бешеных псов. Поэтому от торжественного ужина в харчевне ближайшего постоялого двора отказалась наотрез, развернула на месте кобылку и, с большим трудом удерживаясь в дамском седле, поехала к своей карате. А когда спешилась, из последних сил зашла в «гостиную» и поняла, что та успела остыть, чуть не расплакалась.

— Твари!!! — выдохнул Лорак, рванул к дверям, отодвинул изрядно посиневшую Далилу и вдруг остановился, как вкопанный: — Та-а-ак… Дамы, сейчас вы убегаете в свою карету, выпиваете по кубку риавы, добросовестно растираете одна другую разогревающей мазью, забиваетесь под общее одеяло и не вылезаете из-под него до завтрашнего утра!

Они заколебались, вопросительно посмотрели на меня и вылетели наружу, услышав его грозный рык:

— Живо!!!

Мой дворец на колесах тут же закачался, как на волнах, а через десяток ударов сердца снаружи донесся сначала сдавленный хрип, затем звук удара и еще один рык жреца двух богинь. На этот раз гневный:

— Если печка кареты ее высочества еще раз остынет, то я вырву тебе глотку!

Тот, кого он так стращал, оказался понятливым — не успела я мысленно сосчитать до пятидесяти, как со стороны облучка раздался еле слышный скрип открывающейся топочной дверцы. А еще через пару рисок в «гостиную» влетел Щит, закрыл за собой дверь, вбил на место внутренний засов и вложил мне в руки здоровенную глиняную кружку:

— Пей!

Риава была еле теплой и не очень свежей, ибо прелыми листьями, а кружка — не новой, то есть, покрытой сеточкой тоненьких трещинок и «радующей глаз» половинкой ручки. Но отказываться я и не подумала — припала губами к шершавому краю и сделала несколько больших глотков. А потом повернулась к Лораку спиной и требовательно повела плечами.

Жрец без лишних слов оттянул ворот платья, несколько раз взмахнул ножом — и все, что на меня столько времени одевали в шатре, включая нижнее белье, превратилось в груду мокрых тряпок. Еще через миг я была закутана в одеяло, уложена на край кровати и «брошена на произвол судьбы»:

— Потерпи еще немного, ладно? Сейчас я переоденусь в сухое и как следует тебя разотру…

Меня колотило мелкой дрожью, поэтому я ограничилась утвердительным кивком. И терпела. Целую вечность. А когда, наконец, почувствовала, как под тушей Щита проминается постель, торопливо приподнялась, чтобы ему было удобнее выдергивать из-под меня одеяло и стягивать его к середине спины. Ощутив прикосновение раскаленных ладоней к шее, слегка испугалась, решив, что мозоли от меча сдерут всю кожу. Однако промолчала, будучи не в состоянии заставить себя отказаться даже от такого небольшого источника тепла. А уже через половину риски, убедившись, что руки этого мужчины могут быть в разы нежнее ладошек Далилы, выбросила из головы всякие глупости и сосредоточилась на том, что он делает.

А он меня мял. Вдумчиво, невероятно добросовестно и умопомрачительно нежно, вкладывая в каждое движение столько тепла, что холод, превративший меня в ледышку, начал отступать. Сначала он отдал жрецу двух богинь шею, плечи и верх спины. Затем поясницу и бока. Следом — руки, стопы и икры. Но как только Берген закончил с последними и накрыл их одеялом, снова перешел в наступление — дохнул в меня лютой стужей, пробежал острыми иголочками по все еще холодному животу и уколол в сердце.

— Мни дальше… Пожалуйста! — попросила я и для полной ясности рванула край одеяла вверх.

Лорак чуточку поколебался и принялся за бедра. Правда, сначала укутал тканью все остальное.

Следующие рисок десять я продолжала согреваться, пьянела от воистину невероятного удовольствия и постепенно теряла узду. Поэтому, когда Защитник заставил плавиться от жара верхнюю часть ног, подвигала задницей вправо-влево и попросила так же добросовестно размять и ее. А после того, как он выполнил и эту просьбу, перевернулась на спину и нахально заявила, что эта сторона моего тела все еще холодная!

Жрец понимающе усмехнулся, налил на левую ладонь еще немного разогревающей мази и продолжил в том же духе. А я, получив возможность видеть его лицо и глаза, вдруг почувствовала себя совершенно счастливой — разминая мое тело, он не испытывал ни похоти, ни тени самого завалящего желания! При этом был нежен, осторожен и крайне предупредителен. Нет, в теории это было вполне нормально: жрец, которому богиня Жизни подарила полный цветник, был обязан смириться с тем, что других женщин в его жизни уже никогда не будет, так как любой взгляд в сторону выведет из себя высокую госпожу и вызовет ее гнев. Но на практике это выглядело странно — молодой и абсолютно здоровый мужчина действительно не видел во мне объект плотского желания даже тогда, когда разминал грудь или внутреннюю поверхность бедер! Зато прислушивался к моим ощущениям, старался не делать больно и берег, как хрупкую стеклянную статуэтку. Что сводило с ума сильнее всего, ведь получалось, что он действительно считал меня близкой подругой и заботился по-настоящему. А не для того, чтобы обаять, обесчестить и растрепать о своей победе на весь Дарват!

Видимо поэтому, сразу после того, как он закончил меня мять и закутал в одеяло, я выплеснула наружу все, что чувствовала. Без всяких оговорок или объяснений:

— Ты — лучшее, что было, есть и будет в моей жизни!

А он умудрился правильно понять все, что я вложила в это коротенькое предложение — взъерошил волосы, легонечко щелкнул по кончику носа и одарил улыбкой, от которой екнуло сердце:

— Спасибо…

С этого момента и до позднего вечера я чувствовала себя горячо любимым ребенком: раз в мерное кольцо Лорак посылал кого-нибудь из новых телохранителей за горячей риавой или молоком с медом, пробовал напитки, чтобы убедиться, что они не слишком горячие, помогал мне их выпить, вытирал уголки губ чистым платком и так далее. А в промежутках между процедурами не давал скучать — рассказывал смешные истории из жизни жрецов Майлары, жриц Аматы и их Защитников.

Да, смысла некоторых историй я не понимала из-за того, что была очень далека от чаяний и потребностей жречества, но млела даже от них — тихий, спокойный и очень благожелательный голос моего Защитника дарил отдохновение и помогал не думать ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем. А его ладонь, которую я прижимала к себе обеими руками, делала меня совершенно счастливой. Поэтому на вынужденные остановки в пути, порядком надоевшую «качку» и крики воинов, выталкивающих карету из очередной лужи, я не обращала никакого внимания, а о том, что наступил вечер, узнала только тогда, когда услышала осторожный стук в дверь и напряженный голос Айвера Тиллира: