Тяжелый вздох сорвался с губ сам собой:
— Доброе утро, Далила! Как я понимаю, ее высочество еще спит?
— Здравствуйте! Нет, она давно встала, собралась в дорогу и ждет вашего прихода… — без особой теплоты в голосе ответила девушка. Потом мотнула головой в сторону двери, ведущей в спальню, и добавила: — Заходите — она собиралась о чем-то с вами поговорить.
Я послушался, вошел в на удивление небольшую и уютную спаленку, поздоровался с подзащитной, действительно готовой к путешествию, и заработал ее похвалу:
— Доброе утро. Ты вовремя. Это радует.
Правда, никакой радости в ней не чувствовалось — Лауда была мрачна, как грозовая туча, а в ее взгляде плескалась безумная смесь из обреченности, усталости и обиды. Тем не менее, тянуть время и прощаться с покоями, в которых прожила двадцать две весны, она и не подумала — коротко озвучила правила поведения, которым я должен буду следовать во время ее прощания с родными, встала с кресла, расправила подол роскошного дорожного платья без кринолина, вышла в гостиную, приказала наперснице следовать за нами и ускорила шаг.
Толпу дам она одарила одной-единственной улыбкой и величественно двинулась дальше. Правда, пообещала, что попрощается с ними во дворе. И действительно… хм… «попрощалась». Но со всеми сразу и потратив на это от силы полторы риски! Пока я пытался понять, чем ей не угодили все эти дворянки, принцесса подошла к родным и удивила еще раз: своему отцу, королеве Тамиле, фавориткам короля и братьям она уделила пару сотен ударов сердца. В смысле, на всех. А младшей сестричке — раза в четыре больше! Потом учтиво поздоровалась с гласом своего мужа, сообщила, что готова отправляться, и, прервав охи и ахи женской половины родственников, быстрым шагом пошла к карете. Я, все это время находившийся на предписанном расстоянии за правым плечом принцессы, проводил ее до дворца на колесах и, потянувшись к дверце, услышал еще одно распоряжение, озвученное еле слышным шепотом:
— Ты путешествуешь со мной, а Далила, Нита и Мегги поедут во второй карете. Пусть привыкают…
Упоминание имени моей второй супруги заставило… хм… напрячься, что ли? Ведь за всю прошлую ночь и нынешнее утро я так и не понял, как отнестись к решению Милосердной приставить к моей подзащитной еще и ее, с радостью или со страхом. Нет, разумом я понимал, что наличие рядом с Лаудой жрицы с очень мощной Искрой добавит шансов на выживание и ей, и мне. А сердце не переставало ныть — раз Грозный вытребовал для своей дочери еще и такую помощь, значит, наше Служение ожидалось не самым безопасным. Но переживать из-за этого в момент отправления брачного кортежа я счел неправильным, поэтому вдумался в смысл последнего предложения, озвученного принцессой, и вдруг допер, что оно, судя по количеству желчи в интонации, относилось к хамлатцам. И посочувствовал. Им всем. Так как знал, что за последние семь весен о железный характер Недотроги обломало зубы больше трех десятков женихов. Причем частенько — в прямом смысле слова. Ведь, все по тем же слухам, эта дочь Анзора Грозного взяла в руки деревянный меч чуть ли не в колыбели, к пятнадцати веснам брала у братьев по восемь-девять боев из десяти и в принципе не понимала, как женщина может подчиниться мужчине слабее себя. Соответственно, проверяла силу чувств своих ухажеров не на балах и в куртуазных беседах, а в дуэлях на боевом оружии. И для нее, так никем и не побежденной, навязанный брак с принцем-малолеткой был страшным ударом по самолюбию. А те, кто ему поспособствовал, не могли не превратиться во врагов.
Честно говоря, я ее понимал. Поэтому принял приказ и разумом, и сердцем:
— Хорошо.
Потом помог принцессе забраться в карету, влез в нее сам, прикрыл дверь и, не чинясь, опустился в кресло. Правда, лишь после того, как ее высочество рухнуло на диван, откинулось на спинку и вытянуло ноги. На чуть порозовевшее лицо своей подзащитной пялиться, конечно же, не стал — «заинтересовался» рисунком на занавеске. А девушка, справившись с собой, снова заговорила. Причем так тихо, что мне пришлось напрягать слух:
— Барух Хамзай при смерти, и Айвер Тиллир, его первый советник, считает своим долгом как можно быстрее вернуться в Ож. Следовательно, тянуть с отъездом не станет, дневные переходы будут долгими, а ехать мы будем быстро!
Словно подтверждая ее слова, карета дернулась и тронулась с места. Лауда поиграла желваками, затем заставила себя подойти к оконцу, мило улыбнуться, выглянуть в окно и помахать остающимся ручкой. Улыбалась и махала все время, пока дворец на колесах ехал по дворцовому парку. А когда кортеж выехал за ворота, задернула занавеску на оконце, прошлась по «гостиной» и повернулась ко мне спиной:
— Распусти шнуровку платья, пожалуйста!
Просьба была, мягко выражаясь, сногсшибательной. Причем не столько для меня, сколько для нее самой. Но я, полюбовавшись пунцовыми ушами и шеей своей подзащитной, все-таки сделал то, что она попросила, ибо помнил точную формулировку дополнения к брачному договору и понимал, что Лауда Каршад, вернее, теперь уже Хамзай билась за него далеко не просто так.
Когда края корсета разъехались в стороны и продемонстрировали мне белое кружевное нижнее белье, принцесса прижала верх платья к груди, поблагодарила за помощь и скрылась в «спальне». Естественно, задвинув за собой занавеску. А риски через две с половиной выбралась обратно в свободной шелковой рубашке с широкими прорезными рукавами и отложным воротником, штанах от охотничьего костюма и босиком, немного поколебалась, улеглась на диван и заложила руки за голову:
— Путешествовать в платьях — редкая глупость: ни сесть, ни встать, ни повернуться и, тем более, ни лечь…
Смотреть на то, как она борется со стеснением, было не очень комфортно, поэтому я попробовал пошутить:
— Платья не носил, поэтому поверю вам на слово.
Девушка испытующе посмотрела на меня, затем потрогала тыльной стороной ладони пылающие щечки, тяжело вздохнула и… села:
— Лорак, так уж получилось, что я отниму у тебя целых две весны жизни. Возможностей у меня не так уж и много, но я постараюсь достойно возместить эту потерю. Да, деньги не заменят спокойной жизни, общения с твоим цветником и предсказуемого будущего, но это единственное, чем я смогу тебя отблагодарить.
— Я служу Майларе и Амате не из-за денег. Спокойной мою жизнь назвать трудно. И будущее предсказуемым — тоже. А мои супруги подождут, ибо знают, что такое Служение, не понаслышке.
— И все-таки…
— Лауда, вы возложили ладони на алтарь Пламенной не просто так, верно? — перебил ее я. А когда она, аж передернувшись от воспоминаний о пережитом ужасе, кивнула, продолжил: — Значит, выбросьте из головы все лишнее и сосредоточьтесь на решении тех проблем, которые вынудили вас обратиться за помощью к богине Справедливости. А я помогу всем, что в моих силах.
Девушка куснула себя за нижнюю губу, некоторое время что-то искала в моих глазах, а затем покраснела в разы гуще, чем до этого. И неуверенно заговорила:
— Мне действительно нужна твоя помощь. Но чтобы ты понял, какого рода и почему, начну с разговора с Верховной жрицей Аматы. Сразу после окончания церемонии подписания брачного договора я подошла к ней, чтобы выяснить, чего можно от тебя ждать. Она ограничилась одним предложением: «Верь ему больше, чем самой себе»! А когда я решила, что Наргиса расхваливает тебя просто потому, что является одним из твоих цветков, она вдруг предложила возложить руки на алтарь Аматы. Я приняла ее предложение и услышала от Милосердной буквально следующее: «Пока он рядом — ты в безопасности. Отойдешь от него хотя бы на шаг — очень сильно пожалеешь…» После этих слов богиня сделала паузу, а потом добавила: «Учти, шаг — это не иносказание, а вполне конкретное расстояние!» Услышь я только эти советы, могла бы и заартачиться. Но сразу после божественного суда Майлара показала мне несколько вариантов того будущего, которое может ждать меня в Оже. И предложила выбор: «Щит, которого я к тебе приставлю, далеко не всесилен. Сможешь находиться рядом с ним всегда и везде — он не даст свершиться тому, что ты только что видела. Пойдешь на поводу у своих принципов, сомнений и страхов — не успеет…»
