Она взяла с собой свою расшитую бисером сумочку — конечно, куда ж без сумочки!

— Мы не мародерствуем. Мы одалживаем. И вообще, мясник собрался раздавать свой товар бесплатно.

— Подачек мне тоже не надо!

— Ну тогда не видать тебе больше молока от нашей коровы!

Она шумно сглатывает. Я иду довольно быстро. Под кипарисами много людей. На их лицах — тревога и голод. Дети так и норовят забраться на сломанные аттракционы, но родители не разрешают. Белый тигр, фламинго и медведь опрокинулись друг на друга, точно кости домино. А бетонная стена, на которой был скалодром, покосилась так, что готова рассыпаться от одного громкого чиха. Осталось только несколько маленьких качалок. Все остальные аттракционы превратились в груду металла и деревянных обломков.

Джек с удовольствием качался бы на этих качелях. И карусель ему тоже понравилась бы. Но я никогда не водила его сюда. Прошло уже десять лет с того дня, как меня не пустили на лодочную станцию озера Стоу, через которое можно было попасть в парк аттракционов на Стробэрри-Хилл, но боль от того случая до сих пор не притупилась. Лодку, на которой я хотела покататься, отдали девочке с мягкими шелковистыми кудряшками, заправленными в аккуратный чепец с приколотой к нему маргариткой. Мы тогда с девочкой обменивались взглядами: она смотрела смущенно, а я — обиженно. А потом мама увела ее. И этой девочкой вполне могла быть Элоди.

— Ты каталась когда-нибудь на лодке по озеру Стоу? — спрашиваю я ее.

— Каждый катался, разве нет?

На дороге я вижу разбитую бутылку вина, а рядом какой-то мешок. В нем, похоже, шелуха от лука и другие очистки. Да уж, чистоплотность сейчас, когда в парке полно отчаявшихся людей, кажется настоящей роскошью. Останавливаюсь, беру мешок с отходами и кладу в него осколки от бутылки.

— Это, должно быть, весьма утомительно, когда из твоего рта должны постоянно вылетать колкости, — роняю я.

Элоди брезгливо следит за моими действиями:

— Что ты собираешься с этим делать?

— Донести до ближайшего мусорного бака — что же еще?

— Да весь город сейчас — одна большая куча мусора! Ты просто переносишь его с одного места на другое.

— Я убираю мусор, чтобы осколки не вонзились кому-нибудь в ногу. Так что делаю гораздо больше, чем ты считаешь…

— И вечно тебе надо всех спасать, да, Мерси? Мир, директрису Крауч и даже пиявок! Я знаю, что вы сделали с директрисой! Ты и эти три овцы, которые смотрят тебе в рот и выполняют все, что ты скажешь. Я видела, как ты выбрасывала обратно в реку этих… — она запинается, — этих тварей.

У меня опять пылают щеки от гнева:

— Слушай, следи за собой, ладно?

— Я обязательно скажу мисс Крауч, что вы с ней сделали. И это будет правильно!

Нет, ну вы посмотрите на нее, а?!

— Ты убьешь ее этим. Она умрет от шока!

— Не думаю. Директриса толстокожая как слон.

Нет, Элоди не скажет ей, она блефует.

— Ну и пожалуйста! Хоть сейчас беги и рассказывай! Мне-то что? Она теперь не сможет исключить меня из колледжа. Я хотела просто помочь. Может, я спасла ее от смерти. Хотя тебе этого не понять… — Придаю своему лицу безразличное выражение и спокойно иду дальше.

Дорожка, петляя, ведет нас к Линкольн-стрит — южной границе парка. Мы поворачиваем в квартал Сансет. Здесь в основном песчаные дюны с редкими строениями. Эта часть города обычно самая холодная и безлюдная, но сейчас даже тут очень жарко. Мама говорила, что частая смена погоды ухудшает энергетическое поле человека, заставляя тело постоянно приспосабливаться к меняющимся внешним условиям.

У подножия холма я вижу переполненный мусорный бак. Ставлю мешок с очистками и осколками рядом.

Элоди цокает языком, как будто чиркает спичкой.

— Представляешь, если бы каждый из оставшихся в живых взял по несколько кирпичей и положил их туда, откуда они выпали… Мы бы заново отстроили город в считанные дни, — говорю я.

— Этого не будет никогда. Все сейчас не в себе от горя, даже те, на кого ты действительно рассчитываешь. Ты думаешь, что я бессердечная? На самом деле я просто говорю правду.

— Я никогда не считала, что у тебя нет сердца. Просто было бы неплохо, если бы ты почаще о нем вспоминала.

Наконец мы доходим до небольшого здания из красного кирпича. На нем написано: «Мясная лавка Буркхарда». За ней видны холмы, поросшие клевером и прочим разнотравьем. Посередине здания образовалась огромная трещина. Окна, разумеется, выбиты, но, кроме этого, других видимых повреждений не заметно. А вот близлежащие магазинчики — где продавали электрические лампы и матрасы за пять долларов — разрушены полностью.

На улице довольно много людей. За ними наблюдает несколько солдат, которым дана команда следить за порядком. Понятно, мясная лавка может соблазнить голодных. Но кому сейчас нужны матрасы? И куда вкручивать лампочки, если во всем городе нет электричества?

Если бы я могла руководить в этой ситуации, то прежде всего организовала бы передвижные медицинские центры и палатки бесплатного ночлега. Люди сейчас одержимы одной мыслью — выжить!

Перед магазином мужчина сметает осколки в кучу, ритмично работая метлой.

Мы переходим на другую сторону улицы, огибая погибшего мула. Элоди старательно обходит все препятствия.

К мужчине с метлой подходит супружеская пара.

— Может, у вас осталось вяленое мясо? У нас большая семья

— Все вяленое мясо раздали еще вчера.

— А что же вы будете делать с остальным товаром? Все же протухнет!

— Сделаем еще вяленого мяса и раздадим его.

— Разговаривать буду я, — обращаюсь я к Элоди, делающей вид, что ей очень скучно.

Мужчина заметил нас и отставил метлу.

Я заглядываю в магазин и вижу, как мясник разделывает на большом белом столе довольно крупный кусок мяса. Над ним на крюках висят цельные туши: говядина, свинина, баранина. А вот птицы домашней нет. Наверное, всю птицу они уже раздали. Птица тухнет так же быстро, как рыба.

— Добрый день! Можно поговорить с вашим хозяином? — обращаюсь я к мужчине с метлой.

Тот приподнимает кепку, но не в знак приветствия, а чтобы получше рассмотреть нас.

— Дайте-ка я угадаю: вы пришли попросить мяса, да?

Я смотрю на Элоди, которая очень занята изучением кончиков своих волос.

— Понимаете, люди тут умирают с голоду. И разве не благородно помочь им?

Мужчина вскидывает руку — ладонь у него вся в мозолях:

— Вот только не надо меня стыдить! Я уже слышал это много раз. Мой ответ — нет.

— Может, мы все-таки можем поговорить с владельцем?

— Я и есть владелец!

— Но… — Я снова бросаю взгляд на мисс Бесполезность. Теперь она закладывает грязный локон за ухо. — Той супружеской паре вы же сказали…

— Я сказал им ровно то, что освободило меня от их присутствия. Я очень занят. И благотворительностью не занимаюсь. Я не собираюсь ничего выбрасывать. Завялю все мясо и уеду из этого проклятого города Так что уходите! Я не позволю каким-то соплячкам мешать мне работать! — С этими словами он снова берет метлу и начинает энергично мести.

Нам приходится посторониться, чтобы в нас не летели осколки. Да, надо в буквальном смысле выметаться отсюда. А то хозяин, чего доброго, солдат позовет.

Но мои щеки опять пылают. Наверное, они и убьют меня однажды. Может, даже сегодня.

Он заканчивает мести и, видя, что мы не уходим, злится и громко откашливается.

Я быстро говорю ему:

— Это не будет благотворительностью. Дайте нам взаймы. Можно даже с процентами. Мы заплатим. И вообще, посудите сами: это же будет отличная реклама для вас. Мы расскажем всем, где взяли мясо и какой Буркхард щедрый хозяин.

Надо же! Мне удалось произнести это, не дрогнув. Да уж, щедрый! У него и снега зимой не выпросишь.

— Когда город отстроят заново, все будут помнить доброго мясника.

Он вскидывает брови:

— Я не буду раздавать мясо бесплатно. Я все сказал!

— Как же это утомительно… — раздается скучающий голосок Элоди. — Мы заплатим вам! Сколько? — Она открывает свою расшитую жемчугом сумочку.