Мы шли по тропинке, и вскоре перед нами возник дом. Вернее, не дом, а скорее органичное продолжение ландшафта. Стены были, будто выточены из цельного куска перламутрового камня, а крыша представляла собой живую, цветущую лиану с огромными, мерцающими синим светом цветами. Никаких прямых углов, никаких острых линий. Всё было плавным, обтекаемым, словно выросшим само по себе.

– Это дом моей матери, – тихо произнёс Ракс, и в его голосе впервые за всё время прозвучала неуверенность. – Она... не такая, как все.

Он толкнул массивную, но бесшумную дверь из тёмного дерева, и мы вошли внутрь.

Контраст с внешним миром был разительным. Если снаружи царила строгая, почти холодная эстетика зора’тан, то внутри... это был хаос. Тёплый, уютный, пахнущий специями и сушёными травами хаос. Стены были заставлены стеллажами, ломящимися от книг — настоящих, бумажных, что было немыслимой роскошью. На полках теснились причудливые камни, сухие ветки, керамические чаши и кристаллы. По стенам висели гобелены с яркими, немного наивными узорами, явно ручной работы.

И в центре этой буйной жизни, у большого камина, в котором потрескивали настоящие дрова, сидела женщина.

Она была невысокой, с седыми, но густыми волосами, заплетёнными в длинную, простую косу. Лицо её было испещрено морщинами, но глаза... глаза были точь-в-точь как у Ракса — серые, пронзительные, но в них светилась такая тёплая, живая доброта, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она что-то шила, но, услышав нас, подняла голову.

Её взгляд скользнул по мне, но не с холодным анализом Ки’ры, а с живым, неподдельным интересом. Потом она посмотрела на Ракса, и её лицо озарилось широкой, лучистой улыбкой.

– Сын мой, – её голос был низким и бархатистым, как шёпот самого леса. – Наконец-то.

Я стояла, затаив дыхание, наблюдая за сценой, которая казалась одновременно нереальной и такой естественной. Ракс, этот исполин в сияющем мундире, склонился, позволяя хрупкой седовласой женщине обнять его. Он закрыл глаза, и на его обычно суровом лице на мгновение промелькнуло выражение такого облегчения и покоя, что у меня защемило сердце. В этом жесте, в его сгорбленных плечах, был не генерал, а просто сын, нашедший приют.

Потом её взгляд, тёплый и пронзительный, как и у него, скользнул на меня. Она мягко отпустила Ракса и сделала шаг вперёд.

– Мама, это Лера, – голос Ракса прозвучал тихо, почти благоговейно. – Лера, это моя мать, Ариана.

– Лера, – произнесла Ариана, и моё имя в её устах зазвучало как мелодия. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Я машинально выпрямилась, подняв подбородок, стараясь скрыть внезапно нахлынувшую робость и желание спрятаться. Старая привычка защищаться, показывать, что я не слаба.

Ариана посмотрела на мой упрямо поднятый подбородок, на мои сжатые кулаки, и её глаза сощурились от доброй, лукавой улыбки. И тогда она рассмеялась. Легко, искренне.

– Ах, детка, не поднимай на меня свой смелый подбородок, – сказала она, и её руки, тёплые и шершавые, легли мне на плечи. – Не воспринимай меня врагом. Если мой Ракс, – она бросила взгляд на сына, полный нежности, – привёл тебя сюда, в моё убежище, значит, ты и впрямь особенная.

– Да, мама, – тихо, но твёрдо подтвердил Ракс, не сводя с меня глаз. – Она особенная.

И тогда Ариана обняла меня. Это не был формальный, вежливый жест. Это было настоящее, сильное, материнское объятие, которое, казалось, растворяло все мои страхи и сомнения. Я замерла, а потом мои руки сами собой обняли её в ответ, и я почувствовала, как что-то ледяное и тяжёлое внутри начинает таять.

– Ну, а теперь идёмте, идёмте, – она отпустила меня, взяв за руку и потянув к столу, уставленному странными, но пахнущими невероятно аппетитно блюдами. – Вы наверно голодны. А я хочу всё знать. Всё.

Мы уселись за стол. Ариана не спрашивала ни о моём происхождении, ни о моём статусе. Она спрашивала, что я думаю о Жотаре, нравится ли мне светящийся мох, рассказывала забавные истории из детства Ракса, от которых он хмурился и отворачивался, но я видела, как дрогнул уголок его губ. Она говорила легко, без тени пафоса или высокомерия, её смех был громким и заразительным.

Я ела незнакомую пищу, слушала её рассказы, вставляла свои замечания, и постепенно странное волнение улеглось. Ощущение чужеродности, которое преследовало меня все эти месяцы, стало растворяться в тепле этого дома, в аромате трав и дров, в звуке их голосов.

К концу ужина я откинулась на спинку стула, чувствуя непривычную сытость и умиротворение. Я смотрела на огонь в камине, на Ариану, что-то живо рассказывающую Раксу, и поймала себя на мысли, которая заставила меня едва слышно улыбнуться.

Будто я снова оказалась дома. На Земле. Вспомнилась бабушка и её уютный маленький дом. И до сегодняшнего дня я до конца не осознавала, как же сильно мне этого не хватало. Тихих семейных вечеров, уютных разговоров обо всём и просто человека, который бы сидел рядом, молча сжимая мою руку, словно в подтверждение того, что я особенная. Особенная для него.

Дверь в спальню мягко захлопнулась, отсекая уютный мир гостиной с её запахами трав и потрескивающим камином. Комната была такой же, как и весь дом – тёплой, живой, с округлыми стенами и видом через огромное окно на светящийся лес. Ариана постелила нам одну большую кровать, и в этом простом жесте было столько естественного принятия, что у меня снова сжалось сердце.

Ракс стоял посреди комнаты, скинув наконец свой мундир и оставшись в простой тёмной космийке, обрисовывавшей каждый мускул его торса. Он смотрел на меня, и в его глазах не было привычной бури или всепоглощающей страсти. Было… спокойствие. Умиротворенное спокойствие, которое я видела в нём впервые.

Он медленно подошёл, его руки скользнули вокруг моей талии, и он просто притянул меня к себе, прижав к своей груди. Я ощутила его тепло, гулкое биение его сердца под щекой. Он не говорил ни слова, просто начал медленно покачиваться из стороны в сторону, будто под ритм неслышной музыки, что звучала только для нас двоих. Я закрыла глаза, позволяя этому чувству безопасности окутать меня.

– И вот мы на Жотаре, – прошептала я, подняла голову и заглядывая ему в лицо. Его серые глаза были тёмными в полумраке комнаты. – Ты познакомил меня с твоей мамой. И… что дальше, Ракс?

Он наклонился, и его губы коснулись моей кожи у виска. Его голос прозвучал низко и хрипло, прямо у моего уха.

– А дальше… мы свободны. Свободны делать, что захотим.

Свобода. Это слово было таким огромным, таким пугающим и таким желанным.

– А как же твоя должность? – спросила я, всё ещё не веря. – И твой корабль? «Гнев Тар'хана»?

Он снова поцеловал меня в висок, и его руки крепче прижали меня.

– Службу и тебя совместить невозможно, – тихо ответил он. – Я сделал выбор.

Я отстранилась, чтобы лучше видеть его глаза. Вглядывалась в них, искала тень сожаления, неуверенности, хоть каплю лжи. Но видела лишь ту самую стальную решимость, которую знала, но теперь она была направлена на нас. На наше будущее.

– Но… ты больше никогда не сможешь летать? – прошептала я, с трудом представляя его без звёздного флота, без власти, без привычной ему жизни.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке.

– Смогу. Но теперь только на гражданском корабле. Мы можем купить себе транспортник и заняться перевозкой грузов. Или людей. Или купить космолёт поменьше и улететь, куда ты захочешь. А можем остаться здесь, с мамой. – Он пожал плечами, и в этом жесте была непривычная для него лёгкость. – Решать тебе. Одно я понял точно – мне будет комфортно везде, где есть ты.

Его признание согрело изнутри, растапливая последние льдинки недоверия. Но всё равно не верилось. Не верилось, что генерал Ракс Гар’Зул, чья жизнь была подчинена уставу и долгу, стоит передо мной и говорит о покупке грузового корабля. О том, что его комфорт теперь зависит от меня.