– Да, эта подойдёт.

Голос прозвучал сверху, бесстрастный и твёрдый. Я не подняла глаз – зачем? Всё равно увижу лишь ещё одного покупателя, разглядывающего меня, как вещь.

Но этот был не похож на обычных торговцев плотью.

Сквозь опущенные ресницы я различила чёрный мундир с серебряными галактическими шевронами – офицер Триумвирата. Высокий, с жёстким, как скала, лицом, он медленно обошёл меня по кругу, будто осматривал оружие перед покупкой. Его пальцы – в чёрных перчатках – грубо взяли меня за подбородок, заставив поднять голову.

– Не испуганная. Это редкость, – пробормотал он, изучая моё лицо. – И глаза... Интересные.

Я сжала губы. Платье, в которое меня нарядили – синее, с мерцающими нитями, – должно было подчеркнуть «экзотичность». Кей’нар неплохо подлатал меня после операции и дал восстановиться, лишь бы продать подороже.

– Происхождение? – спросил офицер, не отпуская моего подбородка.

– Безродная землянка. Но чистокровная, без модификаций, – поспешно ответил Кей’нар. – И послушная.

Я едва не фыркнула. Послушная. Если бы они знали...

Офицер, судя по нашивкам – нахмурился.

– Сколько?

– Для капитана Заратуна – тридцать тысяч кристаллов.

Он хмыкнул, доставая кредитный чип.

– Генерал Гар’Зул ценит... неожиданные подарки.

Я не знала, кто такой Гар’Зул. Но по тому, как дрогнули веки Кей’нара, поняла – это имя внушало страх.

Капитан бросил на меня последний оценивающий взгляд.

– Приведите её в порядок. Генерал не любит грязь.

Когда его шаги затихли, я наконец перевела дух.

Хорошо.

Пусть думают, что я просто послушная рабыня. Пусть этот Гар’Зул верит, что приобрёл красивую игрушку.

Я заставлю его пожалеть об этом.

Цепи на моих запястьях звякнули, когда охранник грубо толкнул меня в сторону подготовительных камер.

(За месяц до этого)

Потолок. Бесконечный, давящий своей стерильной белизной.

Я лежу неподвижно, уставившись в тонкую трещину, что тянется от вентиляционной решетки к мерцающей люминесцентной лампе.

Она извивается, как живая, то расширяясь, то сужаясь, будто пытается сбежать из этого белого ада.

Третий час я слежу за её причудливыми изгибами, как когда-то в детстве следила за облаками.

«Не трогай, Лерка, а то совсем развалится», – вспоминаю бабушкин голос.

Летом в деревне после сильного дождя на глиняных кувшинах появлялись точно такие же трещины.

Я тогда боялась до них дотронуться, представляя, как хрупкий сосуд может рассыпаться у меня в руках.

Скрип двери вырывает меня из воспоминаний.

В палату входит доктор Громов – молодой, с грустными глазами, которые видели слишком много смертей.

В его руках планшет, на экране которого – мой мозг в безжалостном чёрно-белом разрезе.

И эта маленькая белая точка в самом центре, похожая на звезду в ночном небе. Только это звезда смерти.

– Результаты МРТ... – он делает паузу, и в этот момент перед глазами всплывает воспоминание.

Август, озеро, отец запускает бумажного змея.

«Главное – вовремя отпустить верёвку, Лерочка», – говорит он, и его пальцы разжимаются.

Змей взмывает в небо, а я смеюсь от восторга. Через неделю его не стало.

– ...неоперабельная глиома. Ствол мозга.

За окном медленно падает кленовый лист.

Я слежу за его танцем, пока он не исчезает из поля зрения.

В голове крутится одна мысль: Я так и не увидела моря. Ни разу за свои тридцать лет.

Всегда находились причины отложить поездку – то сессия, то срочный проект, то нехватка денег.

«В следующем году обязательно», – обещала я себе.

Но следующего года, похоже, не будет.

Теперь в моём будущем только эта белая точка на снимке и бесконечные больничные стены.

– Мы можем предложить паллиативную терапию...

Его голос превращается в далёкое эхо.

В ноздри бьёт знакомый запах больничного коридора – тот самый, что был в детстве, когда я ждала маму после ночной смены.

Она выходила уставшая, с тёмными кругами под глазами, но всегда находила силы обнять меня и спросить: «Что сегодня снилось, доченька?»

Теперь меня некому спросить.

Нет ни мужа, который обнял бы в трудную минуту, ни детей, ради которых стоило бы бороться.

Даже собаки нет – только кредитная карта с нулевым балансом и маленькая гостинка в ипотеке, которую, наверно, после моей смерти отберут банки.

– ...лучевая терапия замедлит рост, но...

На тумбочке лежит подарок от коллег – коробка дешёвых конфет и открытка с клоуном: «С ДР!».

В прошлом году Саша из бухгалтерии хотя бы организовал сбор на букет.

В этом – даже не потрудились подписаться.

Я отдала этой конторе семь лет жизни.

Семь лет без выходных, без полноценных отпусков.

«Подожди, вот проект сдадим – отдохнёшь», – уговаривал начальник.

Я верила.

Не дождалась.

– ...есть вопросы?

Я молча качаю головой.

Какие могут быть вопросы, когда ответ очевиден? Я всё равно умру, через месяц или через три. Особо разница небольшая.

Когда дверь закрывается, я достаю из кармана халата потрёпанную фотографию.

Лето, дача, мне лет десять. Я сижу на плечах у отца, такой счастливой, каковой уже никогда не буду.

Мама рядом, она смеётся, прикрывая лицо от солнца рукой.

Им было по сорок, когда пьяный водитель вынесся на встречную полосу.

Мне – девятнадцать, я только поступила в институт.

Бабушка умерла ровно через год – сердце не выдержало горя.

Больше никого.

Только я и эта проклятая опухоль, что пожирает мой мозг.

Вечерняя сиделка приносит ужин – безвкусную жижу, которую здесь называют кашей.

– Хоть ложечку... – бормочет она.

Я отворачиваюсь к окну.

За стеклом сгущаются сумерки.

В детстве я боялась темноты. Мама ставила в коридоре ночник в форме луны.

«Это твой ангел-хранитель, Лерочка», – успокаивала она меня.

Где теперь этот ангел? Почему он не защитил меня? Почему позволил всему так произойти?

Свет в палате гаснет. Я остаюсь одна с моими мыслями и монотонным писком аппаратуры.

Скоро всё закончится. И никто даже не заметит. Никто не придёт на мою могилу, не положит цветов. Никто не вспомнит через год. Получается, я жила – и как будто не жила вовсе.

С этими мыслями проваливаюсь в тревожный сон.

Внезапно нос щиплет от резкого запаха озона. Я открываю глаза в полной темноте.

Холодные, чужие пальцы сжимают мои губы.

– Тссс... – шепчет кто-то прямо над ухом.

Последнее, что я успеваю заметить перед тем, как сознание гаснет – три длинных, костлявых пальца, сжимающие шприц. И красный свет, заливающий палату, точно такой же, как тот закат над озером, когда отец в последний раз запускал своего бумажного змея.

Тьма окутала меня плотным покрывалом.

Сначала я подумала, что ослепла. Густая, непроглядная темнота окружала со всех сторон. Я зажмурилась несколько раз, но ничего не изменилось. Потом постепенно поняла – вокруг действительно было темно, но зрение понемногу возвращалось.

Воздух здесь был странным. Он пах озоном и металлом, как в старом лифте, но с примесью чего-то кислого и едкого. От этого запаха у меня свело зубы и запершило в горле. Я лежала на чём-то холодном и твёрдом – определённо металлическом полу. Язык прилип к пересохшему нёбу, во рту стоял вкус крови и лекарственной горечи. Голова гудела, как после трёхдневного запоя, мысли путались и расплывались.

Где я? Что произошло?

Я попыталась пошевелиться и почувствовала, как грубый материал врезается в запястья – руки были связаны за спиной каким-то шершавым шнуром. Ноги оставались свободными, но дрожали так сильно, что не слушались. Всё тело будто налилось свинцом.