Ловец сидел на нарах, уставившись в пустоту. Николай молча налил ему горячего, крепкого, почти черного чая. Ветров, уже пришедший в себя после сегодняшней контузии, смотрел на него с немым восхищением, смешанным с ужасом. Смирнов чистил оружие, но его взгляд постоянно возвращался к Ловцу, будто пытаясь разгадать загадку этого человека. Он понимал, что перед ним не просто капитан из ОСНАЗа, а храбрый до безумия человек с несгибаемой волей. Мало кто мог бы провернуть такое и вернуться невредимым…

После советского артиллерийского удара установилась звенящая тишина. День сменился ранними зимними сумерками. Но, спокойствие было обманчивым, зыбким, купленным кровью. Ловец закрыл глаза. Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту и тяжелую усталость во всем теле. Но где-то глубоко внутри теплилось холодное удовлетворение. Он выиграл очередной раунд в этой борьбе, пусть даже на какое-то время пришлось стать безжалостным убийцей, чтобы спасти своих. И, глядя на живого и невредимого Николая Денисова, он понимал — оно того стоило. Все еще впереди. Почти вся война. Но сейчас его дед был в безопасности. А это он считал самым главным.

Штаб 5-й армии, передислоцированный при отступлении, недавно снова вернулся в Можайск. Он располагался в чудом уцелевшем во время боев двухэтажном здании. В просторном, но холодном кабинете пахло дымом, кожей, прелым деревом и плесенью. Командарм-5, генерал-лейтенант Леонид Александрович Говоров, стоял у стола, заваленного картами, и вчитывался в свежую шифровку. Его лицо, серьезное и мужественное, с прищуром внимательных глаз и с седеющей щеткой усов, выдавало не столько усталость, сколько глубочайшую нервную концентрацию. Он еще раз пробегал глазами донесение своей армейской разведки о событиях на высоте 87,4 у деревни Иваники.

«…Сбит немецкий пикировщик „Ju-87“ точной стрельбой из самозарядной винтовки „СВТ-40“ капитаном ОСНАЗа с позывным „Ловец“… Силами указанного капитана ликвидирован передовой наблюдательный пункт вражеских артиллерийских наблюдателей-корректировщиков, в результате чего противник был лишен возможности управления артиллерийским огнем на данном участке…»

Говоров отложил листок. Он знал, что на войне чудес не бывает. И очень редко кому выпадает столь невероятное везение, как этому капитану. Что это? Фанатичная храбрость или высочайший профессионализм? Но, этот «капитан Ловец», судя по всему, обладал сразу всеми тремя качествами: и удачей, и храбростью, и профессионализмом. Его действия были не просто дерзкими — они были тактически безупречны. Убрать «глаза» вражеской артиллерии — это на порядок повышало шансы красноармейцев удержаться на высоте, которая вклинилась в первую линию обороны немцев именно из-за грамотных, хотя и очень рискованных действий все того же капитана…

Вот только, масштаб сил и средств, выделенных для удержания этой самой высоты, далеко не самой важной на участке фронта, за который несла ответственность 5-я армия, вызывал вопросы: батарея «Катюш», артиллерийская поддержка целого артдивизиона, батальон танков и даже эскадрилья штурмовиков «Ил-2». Все эти ресурсы выдернули с других участков, где тоже приходилось противостоять немцам с не меньшим напряжением сил. Особенно сейчас, когда оперативная обстановка вокруг Ржевского выступа, от Вязьмы до Ржева, складывалась столь сложно… Но, Говоров все-таки изыскал резервы. Решение было принято под давлением старого друга и долга перед ним…

В дверь тихо постучали. Вошел заместитель, исполняющий обязанности адъютанта, которых официально не было в Красной Армии. Хотя фактически они имелись у каждого военачальника, скрываясь под названиями помощник, заместитель или порученец…

— Товарищ генерал-лейтенант, к вам майор государственной безопасности Угрюмов, — доложил бравый старший лейтенант.

Говоров кивнул, не отрываясь от чтения последних донесений, проговорил:

— Впусти его, Горелов.

Петр Угрюмов вошел, сняв папаху. Его полушубок был в инее. А лицо пылало от мороза снаружи, отчего старый шрам от удара саблей еще больше выделялся уродливой белой полосой через всю левую щеку от виска к подбородку. Но в глазах у майора ГБ горела та же деятельная энергия, что и у Говорова. То был решительный взгляд инициативного человека, привыкшего, если надо, решать проблемы в обход прямых указаний сверху.

— День добрый, Леня! — просто приветствовал генерала Угрюмов, без лишних церемоний опускаясь на стул в углу возле печки.

Но, Говорова такая фамильярность не смутила, он ответил тем же тоном:

— И тебе добра, Петя! Вот, читаю доклады. Этот твой капитан ОСНАЗа — либо гений, либо сумасшедший.

— Он — мой лучший инструмент, — с гордостью произнес Угрюмов.

Говоров медленно поднял глаза от бумаг, разложенных на столе, и проговорил:

— Ты просил резервы. Я их дал. Наскреб последние. Нарушил все мыслимые нормы снабжения для этого клочка земли, для безымянной высоты, которая на оперативной карте лишь одна из многих точек напряжения. Объясни мне, Петр, почему? Не потому же, что он сбил немецкий самолет? На войне сбитые самолеты падают каждый день…

Угрюмов объяснил:

— Этот капитан — бесценный специалист, словно виртуозный музыкант, маэстро, каких единицы на свете. То, что он умеет… Этого не может никто другой. У него особенный талант. И он один истребляет немцев с эффективностью целого подразделения. Так что спасибо, что поддержал и его, и меня.

— Для этого я нарушил все инструкции… — сверкнул глазами Говоров.

Тишина в кабинете командарма стала густой. За промороженным окном хрустел снег под ногами часовых. Угрюмов смотрел на генерала, и в его беспощадном взгляде сквозила отнюдь не просьба, а очередное напоминание.

— Помнишь тридцать седьмой, Леня? — тихо спросил Угрюмов. — Кабинет на Лубянке, допросы о твоей службе в Комуче и у Колчака. О твоем брате, служившем у Врангеля. О «вредительстве» на курсах «Выстрел». Показания, которые у тебя выбили… Те бумаги… они могли привести тебя к расстрельной стенке. Ты знаешь… Но… они не дошли до людей наверху. Дело рассыпалось, и заседание «тройки» в отношении тебя так и не состоялось.

Говоров не дрогнул. Только пальцы, державшие карандаш, слегка побелели, когда он тихо пробормотал:

— Помню. Но такое лучше не вспоминать…

— Тогда я был следователем с доступом к твоему делу. Увидев твою фамилию, я вспомнил о тех днях, когда мы вместе бились плечом к плечу на фронтах Гражданской, когда ты уже перешел к красным… Потому я потерял материалы против тебя… Случайно уронил в печку. Официально — бумаги, не имеющие отношения к делу, были уничтожены за ненадобностью…

— И ты хочешь сказать, что это не было «случайно»? — перебил Говоров.

— Я хочу сказать, что мы с тобой, Леонид, знаем не только фасад системы, — голос Угрюмова стал жестким, как сталь. — Мы знаем и ее изнанку. Знаем, как она пожирает своих. Ты выжил и стал генералом. Я выжил и стал майором ГБ. Но долги в нашей системе — вещь конкретная. Я тогда заплатил за тебя риском для собственной карьеры и головы. Теперь прошу отплатить тем же. Содействием.

Говоров отложил карандаш, посмотрел прямо в глаза Угрюмову и сказал:

— Ты просишь не за себя, Петя. Ты просишь за этого капитана. Почему он так тебе дорог? Он что, твой родственник?

Угрюмов встал, подошел к карте, ткнул пальцем в точку высоты 87.4.

— Потому что вот здесь он меняет правила игры. Немцы воюют своим четким порядком. Мы — пытаемся давить массой. А этот капитан воюет умом. Точечными ударами по нервным узлам. Он не просто боец ОСНАЗа, беспощадный диверсант и меткий снайпер. Он… практический тактик. Он видит поле боя иначе. И он приносит результат там, где все наши лобовые атаки гробят тысячи жизней и не дают ничего. Я не знаю, откуда у него этот талант, но я чувствую, что если дать ему рычаг, он перевернет если не весь Ржевский выступ, то хотя бы тот самый его кусок, где твоя армия не смогла пробиться, застряв в этой самой «Долине смерти» перед Васильковским узлом обороны немцев. И этот талантливый боец сбережет сотни, может, тысячи наших ребят. Разве этого мало?