Пантелеев медленно поднялся. Его лицо в тусклом свете лампочки казалось решительным. Попаданец удивленно вскинул бровь. Он не ожидал такого от человека, который еще несколько дней назад видел в нем угрозу и писал что-то про него в свой блокнот. А теперь у него что же, совесть проснулась?

— Вы на лыжах-то как, потренировались ходить, Григорий Максимович? — спросил он недоверчиво.

— Справлюсь, — отрезал Пантелеев. — И не с таким справлялся.

В его голосе прозвучала такая упрямая, почти мальчишеская бравада, что Ловец невольно усмехнулся.

— Ладно. Тогда старшим в деревне назначаю лейтенанта Прохорова. А вы, Пантелеев, идите, готовьтесь к рейду. Лыжи себе подберите по росту. Только не отставайте в походе.

Вскоре отряд, сто пятьдесят лыжников, белыми тенями скользил по заснеженному лесу. Впереди, как всегда, вместе с передовым дозором шел Ловец, его тепловизор рыскал по сторонам, выхватывая из темноты замерзшие деревья, затаившихся зверей и пустоту заснеженных лесных просторов. Пантелеев шел на лыжах вместе со всеми, сразу за отделением связи. Он пыхтел, но старался не отставать от радистов с тяжелыми рациями и батареями к ним. Лыжи политрука слушались плохо, но он упрямо переставлял ноги на лыжне, врезаясь палками в снег, и не проронил ни звука жалобы.

Васильев со своими конниками ушел левее, чтобы обойти место засады и перекрыть возможные пути отхода для немцев. С ним ушла и часть десантников под командованием сержанта Гурова, усиленная пулеметами. Остальные залегли в ельнике на склонах холмов, господствующих над дорогой. Между стрелками расположились корректировщики с рациями. А на закрытых позициях позади на лесных опушках расставили минометные расчеты, тоже оснащенные трофейными радиостанциями, взятыми недавно на немецком складе.

Место Ловец выбрал для засады очень подходящее. Дорога здесь сужалась, зажатая между двумя невысокими, но достаточно крутыми склонами, поросшими лесом. Десантники успели вовремя. У них даже хватило времени, чтобы заложить на дороге фугасы. Глубокий снег по обе стороны делал любой маневр техники невозможным. Немецкая колонна, растянувшаяся на добрый километр, была обречена, если только не произойдет чего-нибудь экстраординарного.

Ловец не успел додумать эту мысль. Вдалеке, со стороны большака, послышался нарастающий гул моторов. В предрассветной мгле немцы шли без светомаскировки, уверенные в своей безопасности в собственном тылу. Световые лучи от фар грузовиков выхватывали из темноты стволы придорожных деревьев и слепили глаза водителям, отражаясь от белизны свежего снега.

— Подрывникам приготовиться! — скомандовал Ловец. — Пулеметчикам — бить по грузовикам с солдатами! Минометы — по центру колонны, по «ганомагам»!

Тишина повисла над заснеженной ложбиной, нарушаемая только приближающимся гулом моторов. Сердце Ловца билось ровно и спокойно. Он наблюдал с холма, как голова колонны втягивается в ловушку. Впереди громыхала гусеничная инженерная машина, переделанная из танка. Она расчищала путь от снега своими стальными отвалами. За ней ехали три бронетранспортера, за ними — грузовики с пехотой, потом — снова бронетранспортеры, буксирующие орудия, а дальше — снова грузовики…

Разрывы мощных фугасов вспороли ночную тишину. Взрывы полыхнули яркими вспышками, озарив мечущиеся фигурки немецких солдат, рвущиеся в клочья грузовики, разбросав куски металла и человеческих тел. И тут же мины, завывая, стартовали из стволов минометов, ушли в небо, чтобы через мгновение обрушиться на центр вражеской колонны.

Одновременно с придорожных высот ударили пулеметы и противотанковые ружья. Длинные очереди прошили брезентовые тенты грузовиков в голове и хвосте колонны. Бронетранспортеры, оснащенные пулеметами, пытались съехать с дороги влево и вправо, чтобы попытаться прикрыть остатки колонны огнем из пулеметов. Но, снайперы, подготовленные Ловцом, метко стреляя со склонов из-за деревьев, снимали пулеметчиков в открытых кузовах «ганомагов» одного за другим. Передняя инженерная машина после подрыва на фугасе загорелась, перегородив дорогу в узком месте. А задний замыкающий бронетранспортер и вовсе перевернулся, опрокинувшись поперек, отчего и движение назад сделалось весьма затруднительным.

На дороге начался ад. Немцы, застигнутые врасплох, выскакивали из машин, падали под пулями, пытались залечь, отстреливаться, но плотный огонь с вытянутых вдоль дороги холмиков не давал им поднять головы. Ругательства на немецком, крики команд, вопли раненых, треск пулеметов, разрывы мин — все смешалось в единый, оглушительный рев.

Ловец бил из своей «Светки» без промаха, заодно внимательно наблюдая за обстановкой. Вот офицер, пытающийся организовать оборону у бронетранспортера, — выстрел, и он падает. Вот пулеметный расчет, разворачивающий «MG-34» на обочине, — две пули, и оба пулеметчика замолкают навсегда рядом со своим пулеметом. Вот группа солдат, залегших за перевернутой машиной, — граната, брошенная кем-то из десантников, и их тела разлетаются в стороны.

Все шло, как по нотам. Мелодия оркестра смерти, которой дирижировал бывший «музыкант», собирала свою кровавую жатву, набирая мощь с каждым выстрелом. Но тут произошло событие, не поддающееся логике попаданца.

— Вперед! — внезапно заорал политрук, вскакивая в полный рост и увлекая за собой бойцов ударной группы вниз по склону. — Добиваем гадов!

Взвод десантников рванулся за политруком вниз по склону, стреляя на ходу, забрасывая гранатами уцелевшие машины. Схватка закипела уже на дороге среди горящих грузовиков, среди трупов и крови, заливающей снег. Пантелеев стрелял в немцев из ППШ. Забыв про все свои инструкции и политинформации, он дрался, как простой солдат. И лицо его, перекошенное яростью, было страшным.

Ловец не понимал, что двигало политруком, почему он внезапно сорвался. Ведь все инструктажи перед операцией были проведены четко. И каждый должен был знать, как ему действовать. В том числе и Пантелеев. Он был поставлен возглавить ударную группу автоматчиков, которая имела задачу добивать немцев после того, как основная боевая работа по разгрому немецкой колонны будет сделана. Но получилось, что он ринулся в атаку значительно раньше!

Скомандуй Ловец отмену этой атаки, и, чтобы отступать на исходные, уже не немцам, а своим придется карабкаться по замерзшему склону придорожного холма под огнем противника. Следовательно, отступать ударной группе теперь было нельзя. Раз уж ввязались десантники в бой раньше времени, выполнив несвоевременную команду политрука, значит, путь у них остался один: только вперед, к победе. И Ловец с удвоенной энергией принялся отстреливать немцев на пути ударной группы, приказав поддерживать их пулеметным огнем.

— За мной, товарищи! Бейте немцев! — кричал Пантелеев, и в его командирском голосе не было привычной казенщины, а была лишь ярость. — За Сталина!

Он повел людей в атаку, отвлекая внимание немцев, оставшихся в колонне и еще огрызавшихся, укрывшись за бронетранспортерами. Несколько минут они держались, поливая атакующих огнем. Но силы были уже слишком неравны. Минометчики с корректировщиками-радистами сделали свое дело четко, разделав остатки колонны точными разрывами мин. У противника оставалось всего пара очагов обороны, которые уже добивали. И тут немецкая автоматная очередь прошила старшего политрука. Он упал навзничь, прямо в снег, окрашивая снежную белизну своей алой кровью, словно бы под ним разворачивалось красное знамя.

Ловец услышал крики: «Политрука ранили!». Бойцы тут же подхватили Пантелеева, оттащив его в относительно безопасное место за обездвиженный «ганомаг». Попаданец рванул туда, но было уже поздно. Пантелеев лежал с закрытыми глазами, тяжело, с хрипом, дышал.

Ловец опустился рядом на колени, быстро разрезая на политруке ножом окровавленную одежду. Пантелеев открыл глаза. В них не было страха, а лишь нестерпимая боль и, в то же время, словно бы облегчение.