«Ладно, генерал Модель, — мысленно бросил вызов Ловец, меняя позицию в очередной раз. — Ты — мастер обороны. А я другой. Я из будущего, где твою тактику давно разобрали по косточкам. И я пришел сюда не просто выживать. Я пришел охотиться на таких, как ты. И моя охота начинается. За моей спиной стоит Угрюмов, а он — элемент системы, значит, и я теперь — тоже. Вот и посмотрим, чья система окажется эффективнее».

Когда он вернулся с очередного своего «разведывательного» выхода, очередной день войны только начинался. Ловец сознательно предпочел идти на дело в одиночестве, чтобы не подвергать никого из своих «учеников» ненужной опасности. Подкравшись незаметно поближе к немецким позициям, ему удалось подстрелить вражеского офицера. И эта маленькая военная удача создавала уже сама по себе неплохое настроение. Но тут вдалеке, со стороны вражеских окопов, послышался нарастающий гул. Ловец взглянул на небо, где из-за низких облаков выныривали самолеты с черными крестами. И в этот момент наблюдатели со всех сторон заорали: «Воздух! Ложись!»

После вчерашних безуспешных атак немцы задействовали новую тактику — штурмовку с воздуха. Невысоко, на бреющем полете, один за другим проносились «Мессершмитты Bf 109», поливая советские траншеи свинцом из пулеметов и сбрасывая небольшие бомбы. Для измотанных, зарывшихся в землю красноармейцев, это стало очередным испытанием на прочность. Мощный рев моторов заставлял бойцов вжиматься в снег, молясь про себя, чтобы очереди и осколки легли мимо.

Ловец быстро сориентировался: его молодой дед и Смирнов держали правый фланг, где траншея была частично разрушена прошлой бомбежкой и представляла собой лишь цепь воронок с развалинами блиндажа в конце. Немецкая пехота, пользуясь авиационным прикрытием, снова пошла в атаку. Пулеметы на этом фланге оказались разбиты попаданиями бомб, и красноармейцы оборонялись только из винтовок и автоматным огнем ППШ.

И вот в этот момент, сквозь дым и чад, появился он. Не «Мессер», а более тихоходный, но страшный в своем предназначении пикировщик «Юнкерс Ju 87 Stuka». Его угловатый силуэт с торчащими, не убираемыми шасси, похожими на страшные лапы хищной птицы, выскочил из облаков в полукилометре и быстро приближался. В пикировании он шел прямо на их окоп, стреляя из пулеметов и готовясь сбросить свои маленькие, но смертоносные бомбы.

— В укрытие! — не выдержал и заорал Смирнов, видя, как штурмовик заходит на боевой курс прямо на них с Денисовым.

Но, прятаться было некуда. Открытая большая воронка, в которой они залегли, не спасала от атаки сверху. Николай прижался ко дну, лихорадочно перезаряжая свою винтовку. А Смирнов начал отчаянно строчить из ППШ в небо, хотя это было бесполезно.

Ловец же не двигался. Он лежал на краю воронки, и его взгляд, холодный и расчетливый, внимательно следил за самой машиной. Его аналитический мозг, отключив страх, работал на пределе. Он видел перед собой не только вражеский боевой самолет, а цель. Сложную, быстро движущуюся, но вполне пригодную для того, чтобы в нее попасть.

Но как попасть пулей из «Светки»? На такой скорости, с такого ракурса? Это было трудно, но возможно, если дать правильное упреждение. Ведь он же сбивал дроны там, под Бахмутом… Нужна была лишь кучность и скорострельность, недостижимая для оружия, вроде «Мосинки». Однако у Ловца была самозарядная «СВТ». И было понимание, что, если этот вражеский «лаптежник» четко отстреляет свою очередь и сбросит бомбы, то Николай Денисов вряд ли уцелеет.

Штурмовик, снижаясь и стремительно приближаясь в своем пикировании, уже включил сирену и начал бить очередями все ближе. Земля перед воронкой вздыбилась фонтанчиками грязи и снега. Еще немного, и дед погибнет! И тогда Ловец вскинул «Светку». Его мир сузился до перекрестья прицела ПУ, плывущего на фоне серого, быстро растущего силуэта. Он учел скорость, угол, ветер почти инстинктивно. И начал стрелять. Не одиночными, а настолько быстро, насколько позволяла механика «СВТ».

Раз-два-три-четыре-пять! Отстрелянные гильзы вылетали одна за другой. Вот только, большая часть пуль, — он это чувствовал, — прошла мимо, прошила крыло или фюзеляж, не причинив серьезного вреда. Но один, возможно, два выстрела оказались удачными…

«Юнкерс» вдруг резко клюнул носом вправо, сорвавшись с линии атаки. И самолет вместо того, чтобы атаковать, начал падать, заваливаясь куда-то вбок от своей цели, теряя высоту и управление. С пронзительным воем он понесся в сторону, прочертил по полю перед позициями на склоне холма огненную борозду и взорвался на нейтральной полосе.

Наступила секунда ошеломленной тишины, даже на поле боя все словно замерло. Немецкая пехота, видевшая гибель своего штурмовика, замедлила атаку. Красноармейцы в траншеях не сразу поверили своим глазам.

Смирнов медленно опустил ППШ, глядя на Ловца с немым вопросом. А дед пробормотал:

— Как же так попасть в самолет… из винтовки?

Николай Денисов смотрел на Ловца, как на явление с другой планеты. В его глазах читался не просто восторг, а нечто большее — осознание того, что он стал свидетелем невозможного. Это был для него даже не снайперский выстрел, это было настоящее чудо! И его совершил человек, который за минуту до этого лежал рядом с ним в грязи.

Ловец, тяжело дыша, оторвал щеку от приклада. Его пальцы сами разжались, выпуская винтовку. Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту после всплеска адреналина и понимание, что ему, его деду и Смирнову дико повезло. Одна пуля из всех, посланных им в небо, нашла критическую уязвимость во вражеской летающей машине.

— Это удача, — хрипло сказал он больше себе, чем другим. — Мне просто повезло.

Но эффект от этого «везения» был ошеломительным. Немецкая атака, деморализованная потерей штурмовика, захлебнулась. Цепь пехотинцев залегла, а затем начала отползать назад под огнем воспрянувших духом защитников высоты.

Немцы откатились на исходные, чтобы перегруппироваться и подсчитать потери. А на высоте 87.4 уже к обеду вовсю поползла легенда «по солдатскому радио». Сначала среди бойцов роты Громова, потом через связистов и дальше к соседям справа и слева, и в тылы. Бойцы пересказывали друг другу рассказ о снайпере, который из обычной винтовки сбил немецкий штурмовик. Кто-то добавлял, что он сделал это с одного выстрела. Кто-то — что у него волшебное оружие, присланное самим Ворошиловым. Реальность, как всегда, была проще и невероятнее одновременно.

Вечером, когда стемнело и наступила тревожная передышка, Николай, чистя свою винтовку, не выдержал:

— Товарищ Ловец… как вы такое сделали? Этому можно научиться?

Ловец, оторвавшись от чистки собственного оружия, посмотрел на юношу. В его глазах горел восторженный огонь энтузиазма, но уже не слепого восхищения, а жажды знания, стремления постичь мастерство.

— Можно, — сказал он после паузы. — Но тут больше все-таки сработало простое везение. Учиться надо тому, как не допустить, чтобы самолет вообще вышел на тебя в прицел. Как маскироваться, как выбирать позицию, как предугадывать действия врага. Учиться надо тому, чтобы выживать, Коля. А не тому, чтобы совершать подвиги. Подвиги часто случаются с мертвыми. Понял?

Николай кивнул, но в его взгляде читалось, что урок усвоен лишь наполовину. Он видел чудо: вражеский самолет, сбитый из винтовки. А чудеса, как известно, меняют людей. Даже если чудотворец открещивается от своего чуда и называет его везением. Ловец же понимал, что эта история не умрет. Она быстро дойдет до командования. До того самого майора Угрюмова. И добавит еще один, совершенно невероятный штрих к его и без того загадочному портрету. Снайпер, способный сбить самолет из винтовки? Это уже выходило за рамки даже самых смелых предположений о «технике из будущего». Это пахло чем-то мистическим, легендарным. И это делало его одновременно и ценнее, и уязвимее. Ведь теперь и немцы, наверняка, точно узнают, на какой позиции его искать…

Но сейчас, глядя на своего живого и невредимого деда, совсем молодого, который смотрел на него с неподдельным уважением и верой, Ловец понимал — что бы ни думало о нем начальство, он выполнил свою главную задачу за этот день. Он удержал позицию. И сберег самое дорогое, что у него было в этом проклятом 1942-м: собственного предка.