Поход продолжался всю ночь, а в Поречной десантники и партизаны их встретили настороженно. Все-таки прибыли лишние едоки, да и лошадей надо тоже кормить… Пришлось Ловцу объяснять, что это свои из гвардейского кавкорпуса Белова, и что отныне они будут действовать вместе. И постепенно все лица смягчились. Особенно, когда увидели, сколько привезено трофеев на санях.

Но, старший политрук Пантелеев, услышав новости, скривился так, словно разжевал лимон вместе с кожурой.

— Товарищ капитан, — зашипел он, отведя Ловца в сторону, — вы отдаете себе отчет? Кавалерийский корпус Белова подчиняется командованию Западного фронта, а наш десантный отряд — командованию ВДВ и теперь, через вас, Особому отделу. У нас разные цепи командования. Есть строгий приказ Ставки о том, что нельзя нарушать подчиненность частей. Потому я и к вам поначалу отнесся с подозрением, уж простите. А уж если начнется самодеятельность еще и с кавалеристами…

— Если не начнем объединяться в тылу врага, товарищ старший политрук, — перебил Ловец устало, — мы все тут сдохнем поодиночке, а немцы будут мочиться на наши трупы и слать победные реляции в Берлин. Вам это надо?

Пантелеев замолчал. Но в его глазах мелькнуло сомнение.

— Я напишу рапорт, — сказал он наконец. — О том, что действовал под вашим командованием и не имел возможности опротестовать ваше решение ввиду боевой обстановки.

— Пишите, — разрешил Ловец. — Только не сейчас. Сейчас идите и займитесь личным составом. Люди устали в трудном походе. Их необходимо подбодрить, накормить и разместить на отдых.

Пантелеев отвернулся и собрался было уходить. Но тут кавалерист, вошедший в штабную избу и слышавший, похоже, весь разговор, усмехнулся в усы. Он подошел, представился политруку, протянув руку:

— Васильев, Михаил Семенович, командир эскадрона.

— Пантелеев, Григорий Максимович из Политотдела 9-й воздушно-десантной бригады, — отрекомендовался политрук.

Потом он пожал протянутую руку и вышел, направившись все-таки исполнять поручение.

— Ловко ты его, — сказал кавалерист без насмешки. — Только имей в виду, что политрук всегда бумагу и карандаш любит. Дай ему бумажную работу — он и успокоится.

— У нас тут без бумаг до этого как-то обходились, — буркнул Ловец. — В тылу врага все-таки находимся, а не в канцелярии.

— Верю, что обходились, — согласился Васильев. — Только знаешь, капитан, за той бумагой политрука — Политуправление выглядывает. А там видят далеко. И если решат, что ты враг, то уже не оправдаешься никакими трофеями. Опасно, знаешь ли, политруков злить.

Сеанс связи с Угрюмовым был назначен на утро. Ветров передал зашифрованное донесение. А потом принял радиограмму и начал расшифровывать ее по своим таблицам. Когда закончил и повернулся к Ловцу, лицо у него было странное — растерянное и в то же время торжественное.

— Товарищ капитан… — голос Ветрова дрогнул. — Очень важная радиограмма!

— Что там? — спросил Ловец.

— Из Четвертого управления. От Судоплатова. — Ветров протянул расшифровку. — Читайте.

Ловец взял бумагу, впившись глазами в строчки.

«Капитану Епифанову. Ваше задание утверждено Центром. Действия вашей группы считаем приоритетными. Координация с частями РККА допускается в пределах оперативной необходимости. О результатах докладывать регулярно. Судоплатов».

Ловец перечитал дважды. Коротко, сухо, по-деловому. Никаких лишних слов. Смысл был предельно ясен: Угрюмов пробил этот вопрос на самом верху! И теперь у него, Ловца, есть не просто прикрытие майора ГБ, а личная санкция человека, которого даже в руководстве НКВД побаивались.

Васильев, зашедший в штаб, увидел радостное лицо Ловца и понял все без слов.

— Добрые вести? — спросил он, присаживаясь на лавку.

— Добрые, — Ловец протянул ему расшифровку.

Васильев прочитал внимательно, шевеля губами. Потом присвистнул тихо, по-кавалерийски.

— Ну, капитан, — сказал он с уважением. — Ты, я смотрю, не шутишь. Сам Судоплатов… С такими бумагами можно уже и к самому Белову посылать делегатов связи для координации. И к Ефремову — тоже.

Ловец еще раз перечитал радиограмму. Судоплатов, конечно, легендарная фигура. Талантливый разведчик и организатор диверсий в тылу врага. Он не зря возглавил Особую группу, а теперь, с января, — Четвертое управление. И этот человек, пусть формально, через голову множества промежуточных инстанций, санкционировал действия группы Ловца в тылу врага! От этого попаданец чувствовал, как тяжелая гиря неопределенности спадает с его души.

Система сказала «да». Значит, у Ловца появилась возможность легально продолжать свою деятельность, не оглядываясь на каждого командира среднего звена или политработника. Теперь его люди, как и собранные ими по лесам десантники, не рисковали оказаться врагами народа только за то, что применяют трофеи по своему усмотрению, связываются с помощью трофейных раций, не ведут журналов боевых действий и подчиняются какому-то мутному капитану, использующему прицел ночного видения с английскими надписями.

— Значит, все не зря, — пробормотал Ловец, складывая бумагу и убирая ее в свой командирский кожаный планшет.

— Да уж, — Васильев уселся на лавку и покрутил в пальцах папиросу. — С такими козырями можно и с генералами на равных говорить. Только ты, капитан, не обольщайся. Судоплатов — мужик умный. Он не за твои красивые глаза такой приказ подписал. Он прикинул: если получится у тебя все — ему плюс, а если нет — ты крайний.

— Знаю, — кивнул Ловец. — Иного и не ждал.

Он снова посмотрел на карту, разложенную на столе. Васильковский узел. Дороги, высоты, немецкие позиции, которые сам разведал, базируясь на безымянной высоте, когда ходил оттуда через линию фронта со своим прицелом, дарящим ночное зрение.

— Михаил Семенович, — сказал он, — у меня к вам предложение. Не как к командиру эскадрона, подчиненному Белову, а как к человеку, который хочет спасти Ефремова и его 33-ю армию. Не знаю почему, но мне кажется, что вы искренне в этом заинтересованы.

— У меня в штабе Ефремова служит сын. А я сам женат на родственнице генерала, — сообщил Васильев.

— Тогда все понятно, — кивнул Ловец. — Вы говорили, у вас нет точных разведданных по слабым местам немецкой обороны. У меня есть. Но я не могу их использовать в полную силу, пока моя группа — сама по себе, ваши конники — сами по себе, а десантники, которых мы по лесам собираем, вообще считаются потерянными для своих частей. Судоплатов дал добро на координацию. Значит, давайте координироваться. По-настоящему.

— Конкретнее, — Васильев прищурился.

— Мне нужна связь с генералом Беловым. Не через неделю, не через три дня, а сейчас. Я заметил, что у вас есть рация, ее антенна торчит из переметной сумки на одной из лошадей. А у меня есть информация, которая позволит вашему корпусу нанести удар там, где немцы его не ждут, и продержаться до подхода основных сил. И, — Ловец помедлил, — у меня есть люди, которые этот удар помогут подготовить в самые ближайшие дни.

Васильев долго молчал, глядя на карту. Потом произнес:

— С Беловым я свяжусь. Но учти, капитан: генерал — человек осторожный. Он не кинется в авантюру только потому, что какой-то капитан из НКВД, пусть даже с санкцией Судоплатова, наобещает ему с три короба. Ему нужны доказательства.

— Будут доказательства, — пообещал Ловец. — Через сутки. Максимум, через двое, мои люди притащат сюда штабного вражеского офицера вместе с картами и прочими документами.

Васильев смотрел на Ловца. Взгляд его изменился. Исчезла та настороженность, с которой он разговаривал час назад. Исчезло желание переподчинить, проверить, поставить на место. Осталось только то, что Ловец видел в глазах своих десантников после первого удачного боя: доверие.

Майор докурил, сунул окурок в пустую консервную банку, надел папаху, поправил ремень.

— Ну что, капитан, — сказал Васильев, поднимаясь. — Теперь мы с тобой в одной связке. Белову я доложу сегодня же. У меня, действительно, своя рация есть, не хуже твоей. Думаю, генерал заинтересуется.