Он молчал, погруженный в свои мысли, пока они шли. И Полина, казалось, чувствовала эту тяжелую тишину вокруг него.

— О чем вы думаете? — тихо спросила она, глядя на него.

— О прошлом, — хрипло ответил Ловец. — Которое лучше не тревожить.

— У всех здесь есть такое прошлое, — сказала она просто. — У меня брат под Смоленском погиб. Родители в оккупации в Минске, не знаю, живы ли. Иногда думаю, что прошлое — это роскошь. У нас есть только сейчас. И, если повезет, — будет завтра. А на послезавтра и не загадываем.

Они дошли до невзрачного бревенчатого барака. Полина остановилась у крыльца, повернулась к нему. Луна уже поднялась из-за горизонта, и лунный свет падал на ее лицо, выхватывая из полумрака чистый лоб, серьезные крупные глаза, упрямо сжатые красивые губы без всяких филеров. Красота ее была естественной. Не из того лощеного, предательского мира, который он оставил позади. Но… он боялся привязаться к кому-либо. Потому начал разворачиваться, чтобы уйти.

— Вы снова уходите? — спросила она, и в ее голосе прозвучала грусть.

— Да, труба зовет в новый поход, — ответил он шутливо, глядя прямо на нее.

Она кивнула, принимая это как данность. Потом неожиданно протянула руку и поправила его воротник — быстрый, почти материнский жест.

— Тогда будьте осторожны. Вы нужны… своим бойцам. И не только.

Этот простой жест, эти слова, сказанные без пафоса, с искренней, суровой заботой, пронзили его ледяной панцирь. Он вдруг с невероятной ясностью осознал, что эта девушка, которая каждый день видит смерть и борется за жизнь, ценит эту жизнь больше, чем он, искавший в бою забвения и быстрой смерти. В ее глазах не было страха за него — была решимость преодолевать трудности и какая-то тихая надежда. Та самая надежда, которую он в себе давно похоронил.

В нем что-то перевернулось. Глубокая, ноющая душевная рана, которая долго тлела, вдруг встретила не огонь, а чистый, холодный свет. Он не почувствовал страсти или головокружительной влюбленности. Он почувствовал лишь облегчение. И странную, новую ответственность.

— Полина, — сказал он, и его голос прозвучал тише, но тверже, чем когда-либо. — Я обещаю тебе. Я буду осторожен. Я вернусь.

Она смотрела на него, и в ее глазах что-то дрогнуло — удивление, может быть, доверие. Она не ответила словами. Просто еще раз кивнула, коротко и решительно, как бы принимая это обещание и давая свое молчаливое согласие. Но, он не стал пытаться ее обнять или поцеловать. Это было бы не здесь и не сейчас. Он просто слегка сжал ее руку, все еще лежавшую на его воротнике, и отступил на шаг.

— Спокойной ночи, Полина. Тоже береги себя, — проговорил он на прощание девушке.

А она тихо сказала:

— Возвращайтесь, капитан. Я буду ждать вас.

Он развернулся и пошел в морозную ночь к своим бойцам. Группе предстояла интенсивная подготовка за одни сутки, а потом намечался страшный рейд в тыл к немцам. Но внутри у Ловца что-то изменилось. Ему впервые за последние много месяцев своей жизни захотелось вернуться обратно, чтобы еще раз увидеть эту девушку с умными глазами и тихим голосом.

Пламя в печке уже угасало, превратившись в багровые угли, когда Ловец наконец отложил в сторону карандаш. Перед ним и Угрюмовым на столе лежали карты и исписанные листы. Они вместе набросали костяк плана, выросший из сухой, страшной хроники, которую попаданец только что изложил майору ГБ, подкрепив сведениями из своего смартфона: картами, статьями, архивными сводками. Они уже много часов говорили о десанте, обреченном на медленную гибель, если срочно не организовать помощь.

Угрюмов, хоть и прочитал уже многое, неотрывно глядя на маленький экран, прекрасно понимал, что такой огромный объем материала за одну ночь не охватить. И чтобы уверенно овладеть хотя бы информацией из будущего по этой войне, понадобится не меньше месяца непрерывного чтения. Потому говорил он не слишком много, больше полагаясь на мнение Ловца, которому доверял все больше. И для того имелись основания. Те копии документов и тексты, которые майор уже успел сам прочитать в смартфоне, не оставляли сомнений в правдивости сказанного этим «музыкантом» из «Оркестра».

— Итак, резюмирую, Петр Николаевич, — голос попаданца был хриплым от усталости и напряжения. — Жуков планирует все-таки попытаться взять Вязьму, используя для этого 33-ю армию генерал-лейтенанта Ефремова и 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Белова, посланный для усиления и прорвавшийся к Вязьме с юго-востока. Жуков знает, что штурм Вязьмы 6 февраля не удался, что Белову пришлось отступить в леса, а Ефремов, который зашел со своей армией слишком далеко на запад, надеясь соединиться с 29-й армией, попал в окружение. Но, главком Западного фронта все еще надеется, что ситуацию под Вязьмой удастся переломить. Именно по этой причине Жуков не дает приказ о срочном прорыве 33-й армии из окружения, а наоборот, добился от Ставки усиления ее еще и десантниками. Вот только, реальная ситуация к двадцатым числам февраля такова: 29-я армия, как и 33-я, окружена немцами, Белов и Ефремов не наладили взаимодействие, а 4-й воздушно-десантный корпус — это на местах высадки не единая сила, а три разрозненные и обескровленные потерями группы в немецком тылу, если считать лишь самые значительные места концентрации выживших парашютистов. Следует учитывать, что многие из них не вышли на связь, а замерзают в лесах малыми группами или просто погибли при высадке, неудачно приземлившись и травмировавшись, а то и сразу попав под огонь противника.

Он ткнул пальцем в карту, где были обведены три района, продолжая говорить:

— Первая большая группа — это 8-я бригада подполковника Онуфриева. Она выброшена в конце января под Озеречню. Потеряла при десантировании почти половину личного состава. Собрала под своим началом чуть больше восьмисот штыков. Сейчас она примерно здесь, — он показал район юго-западнее Вязьмы, — действует совместно с кавалеристами из корпуса Белова. Это наиболее организованная группа, но она привязана к конникам и выполняет их задачи. Вырвать ее оттуда будет сложно, да и нецелесообразно — у Белова своих сил осталось не так уж много.

Вторая значительная группа — это основные силы 4-го корпуса ВДВ: 9-я и 214-я бригады. Их выбрасывают прямо сейчас, начиная с 16 февраля, восточнее 8-й бригады, к западу от Юхнова, с задачей прорваться навстречу к 50-й армии генерал-лейтенанта Болдина. Но Болдин к ним так и не сумеет пробиться. В результате, десантники выходят на рубеж встречи, завязывают бои. Но, развитие ситуации неутешительное. Они несут тяжелые потери и с 1 марта перейдут к обороне в этом районе, — Ловец обвел другой участок карты. — Командует 9-й бригадой полковник Курышев, а 214-й — подполковник Колобовников. Связи со штабом фронта у них нет. По сути, они предоставлены сами себе, но они активно действуют, не сидят на месте, а уничтожают мелкие гарнизоны противника и ждут помощи. Именно сюда, в этот район, нам и надо идти в первую очередь. Это самая крупная и пока еще вполне боеспособная группа. И она располагается в немецком тылу ближе всего к нам.

Третья — это десантники, разбросанные мелкими группками по лесам между Вязьмой и Юхновом. Те самые, кто не смог добраться к своим. Они прячутся, пытаются выжить, некоторые прибиваются к партизанам. Их тоже можно и нужно найти…

Пока Ловец ходил в госпиталь к Чодо, Угрюмов распорядился перетащить ящик с приборами Ловца из будущего к себе в кабинет. Потом он вызвал специалиста, мастера на все руки, сержанта Гаврилу Грязева, электрика по образованию. Майор приказал немедленно наладить электроснабжение с трофейного немецкого генератора, установленного в отдельное подвальное помещение. После этого он поставил на зарядку смартфон, присоединив провода, как его научил Ловец. Пока прибор заряжался, он сам сидел возле тарахтящего генератора при электрическом свете. Ведь нельзя никак было допустить, чтобы тот же Грязев углядел, что именно там заряжает начальник. Еще только не хватало, чтобы этот Грязев узнал про смартфон!