— Экипировка будет специальная, лыжная, — продолжал Ловец, не обращая внимания на молчание. — Белые маскхалаты, лыжи, оружие с белыми камуфляжными чехлами, запас провизии на десять суток в белых рюкзаках. Младший сержант Ковалев — наш проводник. Он там родился, вырос, охотился, работал лесником после срочной службы, каждую тропку в тех лесах знает. Связь у нас тоже будет — портативная рация. На Ветрова возлагаются обязанности радиста и шифровальщика.

Смирнов спросил деловито:

— Товарищ капитан, а как мы поймем в ночи, что наткнулись на наших десантников, а не на немцев? И что будем делать, если десантников не найдем или они… не захотят идти с нами?

Ловец хмыкнул.

— Есть особые сигналы, — Ловец посмотрел на Смирнова внимательно, словно бы говоря ему: «не придуривайся, ты же не первый год в системе». — Если не найдем наших парашютистов сходу, значит… станем искать дальше. Они там точно есть. Выброска была массовой. Насчет «не захотят»… У меня будут особые полномочия. К тому же, будет передан зашифрованный приказ от контрразведки фронта по радио о содействии нам.

Взгляды всех снова обратились к Ловцу. Он сидел, глядя на карту, его лицо казалось каким-то нервным. Но когда он поднял глаза, в них горел тот самый знакомый им холодный, ясный огонь. Попаданец сохранял внешнее спокойствие, хотя внутри у него бушевал хаос. Был страх за деда, как он сработается с Угрюмовым, как поведет себя на службе в контрразведке? Еще была злость из-за потери смартфона, что взамен смог выторговать для себя лично совсем немногое: безопасность для деда и его семьи и ночной прицел, к которому Угрюмов пообещал до выхода группы с помощью своих специалистов изготовить новый кронштейн для крепления на «Светку».

Они условились, что, в случае угрозы плена, Ловец взорвет свой уникальный в 1942 году прицел гранатой, чтобы не достался немцам. Еще майор разрешил ему взять со смартфона, переписанными на бумагу, кое-какие актуальные на этот момент материалы, касающиеся расположения и действий немцев по дням. Это, в случае чего, можно будет выдать за разведданные, собранные службой Угрюмова, и за прогнозы развития ситуации, полученные из оперативного отдела. Впрочем, Ловец успокаивал себя мыслью, что еще легко отделался, раз не арестовали, а, наоборот, пожаловали вполне официально звание капитана НКВД. В этих реалиях такое дорогого стоит. Хорошо еще, что так обошлось, а не арестовали…

— Задание понятно, — неожиданно сказал Смирнов тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Значит, мы не идем воевать с регулярными частями, а просачиваемся за линию фронта, как диверсанты. Идем, чтобы стать тенями, стать помощью для тех, кто там, в лесах, уже считает себя забытыми.

Ловец кивнул.

— Именно так. Наша сила — не в численности, а в неожиданности, точности ориентирования и в знании ситуации, — он обвел взглядом свою маленькую команду: Смирнова, Ветрова и двух новичков. — Готовимся. Выход — с наступлением полуночи, послезавтра по дате, но, фактически, уже завтра. А утром у нас начнется интенсивная подготовка. Потому сейчас приказываю всем отдыхать и хорошо выспаться, пока есть такая возможность.

Смирнов кивнул, начал мысленно прокручивать список необходимого снаряжения. Ветров уже представлял, как будет работать с рацией в мороз и таскать этот немаленький груз на спине. Ковалев и Панасюк переглянулись — им предстояло быстро влиться в уже сложившийся коллектив, и они понимали, что доверие придется заслужить не словами, а делами уже в том самом лесу, куда они отправятся. Тем не менее, это уже была маленькая команда Ловца, его маленький «оркестр», о создании которого он мечтал с момента попадания сюда, в эту трудную военную зиму 42-го. И в этом «оркестре» каждый должен был играть именно ту партию, которую определит ему он сам, как опытный «дирижер». И потому не было места сомнениям.

Николай же смотрел на Ловца, и в его глазах читалась не просто тоска, а какое-то новое, взрослое понимание неизбежности этого расставания. Николай молча встал и подошел к Ловцу, когда тот уже собрался уходить.

— Товарищ капитан… — начал он, запинаясь.

Ловец обернулся. В его взгляде, сквозь маску командира, мелькнуло то самое теплое, отеческое выражение, которое так поражало Денисова.

— Слушаю, рядовой.

— Возвращайтесь, — выдохнул Николай, не в силах сказать больше.

Ловец положил руку ему на плечо, сжал. Это был жест, полный невысказанного смысла — обещания, тревоги за деда и прощания с ним.

— Выполняй четко приказы майора. И помни: здесь в тылу свой собственный фронт, невидимый для посторонних, но тоже опасный. И от тебя самого многое зависит.

Ловец развернулся и вышел. Направившись снова в кабинет к Угрюмову, он оставил группу «Ночной глаз» в подвале, где теперь висело новое, еще более тяжелое ожидание. Они больше не были просто снайперской группой на передовой. Они стали диверсантами, связными, последней надеждой для тех десантников, которые отбились от своих во время высадки. И кого уже почти списали, бросив на морозе в заледеневших лесах без связи, без еды и без боеприпасов. Но и самой группе, идущей на помощь, тоже предстояло не просто выжить — им предстояло пройти через ад немецкого тыла самим, да еще и вытащить из него других. А на кону была теперь не просто безымянная высота, а судьба целой армии, окруженной в тылу у немцев, и призрачный шанс изменить ход всей Ржевско-Вяземской операции.

Как только дверь за Ловцом закрылась, в подвале на мгновение повисла тишина, которую затем нарушил тяжкий вздох Смирнова.

— Ну что ж, братцы, — хрипловатым, но спокойным голосом проговорил он, разминая пальцы. — Задание, ясное дело, не из простых. Но и командир у нас не из робкого десятка. Сбить самолет из винтовки — такое далеко не каждому снайперу под силу.

Ветров кивнул с задумчивым видом.

— Да уж, на передовой он на фрицев будто бы черт из табакерки выскакивал. Только теперь мы сами в эту табакерку лезем, — он бросил взгляд на Ковалева, который молча сидел, скручивая самокрутку из газетной бумаги и махры. — Лесник, говоришь? Ну, значит, послушаем тебя, что скажешь. Рассказывай про эти леса. Что там такое? Чаща? Просеки? Болота наверняка. Что еще? Какие особенности?

Ковалев, не спеша, прикурил, сделал затяжку и выдохнул струйку едкого дыма.

— Лес, как лес. Смешанный. Много ельника, сосны, березы. Местами чащоба — не продраться. Местами — вырубки старые, зарастают молодым леском. Болота… — Он многозначительно хмыкнул. — Болота есть. Особенно к югу от Вязьмы. Сейчас они, конечно, под снегом и льдом. Но топь под ними никуда не делась. Снег глубокий — лыжи могут проваливаться, а лед хрупкий. Тропы знаю, тропы звериные. И немцы их уже, поди, тоже знают. С помощью наших предателей все разведали небось. Ставят на них, наверное, какие-нибудь мины с сюрпризами.

— А люди? Деревни? — спросил Ветров, нервно почесывая ухо.

— Деревни… — Лицо Ковалева потемнело. — Полупустые стоят, наверняка. Война же там прокатилась. Кто ушел с нашими при отступлении, кто партизанить пошел. А те, кто остались, немцев боятся, в погребах, небось, сидят, потому что немцы дома все заняли для постоя. В самых крупных деревнях у немцев всегда стоят гарнизоны. В мелких они наездами бывают, за продовольствием наведываются. Но, наверняка остались места и вовсе брошенные. Надо будет поначалу обходить любое жилье сторонкой. До тех пор, пока все не разведаем, кто там и что.

Вечерний Можайск, полуразрушенный в ходе недавних боев, тонул в ранних морозных сумерках. Воздух был колючим, пахнущим печным дымом и свежим снегом. После хорошо протопленного кабинета начальника контрразведки на улице было особенно зябко, хоть на Ловце и красовались новенькие шапка-ушанка и теплая форменная шинель. Ловец, свернув с натоптанной в снегу пешеходной тропинки к зданию бывшей школы, где разместился госпиталь, шел проведать Чодо. Попаданец хотел сделать это не только, как командир, но и просто, как человек. Он хорошо понимал цену каждого бойца в своей маленькой команде, сложившейся за последние дни, которые он провел в страшной реальности начала 1942 года. Ведь, кроме этих нескольких человек, своего деда и Угрюмова, его самого пока что ничего не связывало с этим миром, где вокруг простирался сталинский Советский Союз и продолжалась тяжелая война с Германией. Возможно, в глубине души он искал и чего-то еще: краткой передышки после окопных будней, минутного избавления от давящего груза ответственности, от леденящих душу планов на ближайшие дни, которые обещали стать для него еще более опасными, чем предыдущие.