Возможно, потерь было бы гораздо меньше, не бросься в атаку старший политрук раньше времени. Но, сделанного не воротишь. И теперь Ловцу приходилось признавать перед строем гибель этого человека не глупой, а героической. Человека, которого он еще недавно считал лишь обузой и потенциальным предателем. Человека, который заплатил самую высокую цену за право называться героем.

Ловец, глядя на его труп, положенный в гроб и накрытый красным знаменем, думал о том, что Пантелеев, чья настоящая фамилия была другой, погиб, как и хотел, фактически совершив красивое самоубийство. Вот только, ценой этому поступку старшего политрука стали жизни других бойцов, которых он увлек за собой в свою последнюю атаку. Но, говорить об этом советским десантникам Ловец не стал. Ведь они были абсолютно уверены, что хоронят настоящего героя.

С крыльца штабной избы Ловец смотрел, как готовят похоронную процессию. Морозный воздух стоял неподвижно, февральское серое небо низко нависало над деревней, словно сама природа замерла в скорбном молчании. Трофейные грузовики с пушками и бронетранспортер, пригнанные к околице, портили пейзаж еще не закрашенными немецкими крестами. Наступало время прощания с павшими.

— Товарищ капитан, — подошел Васильев, сняв папаху. — Пора.

Ловец кивнул и шагнул вперед, туда, где уже собрались бойцы. Двадцать три гроба на заснеженной деревенской площади, сколоченные наспех из досок деревенских домов, разрушенных войной. Двадцать три мертвеца лежали в них, — 17 десантников, 5 кавалеристов и политрук. Совсем недавно они дышали, шутили, проверяли оружие, злились на мороз, жаловались на однообразную кашу… Теперь же все лежали неподвижно. И лица их, присыпанные снежной крупой, казались высеченными из белого мрамора.

Майор Васильев выстроил живых для торжественного прощания.

— Товарищи! — голос Ловца прозвучал негромко, но в морозной тишине его услышали все. — Мы хороним сегодня тех, кто отдал жизнь за Родину. За нашу землю. За то, чтобы мы с вами могли стоять здесь, дышать и драться дальше.

Он перевел взгляд на гроб Пантелеева, поставленный на козлы и покрытый красным полотнищем.

— Старший политрук Пантелеев… Григорий Максимович… — Ловец сделал паузу. — Он был политработником. Но в последний свой час он поступил не по инструкции. Он повел людей в бой, не думая о себе. И погиб, как герой. Мы запомним его.

В строю никто не всхлипнул, лишь кто-то сдержанно кашлянул в кулак. Ловец обвел взглядом скорбные лица. Эти люди видели смерть каждый день. Их сердца давно привыкли к войне и неизбежным потерям.

— И запомним с ним вместе еще семнадцать десантников. И пятерых кавалеристов из корпуса Белова. — он кивнул в сторону всадников. — Мы все — одна связка. Один кулак. И скоро мы снова ударим по немцам, чтобы отомстить им!

— Ур-р-ра! — с силой выдохнули десятки глоток, что эхо заметалось меж изб.

Васильев шагнул вперед, поправил ремень, вздохнул всей грудью.

— От имени командования Первого гвардейского кавалерийского корпуса… — начал он, и голос его, обычно зычный, сейчас звучал глухо. — Мы склоняем головы перед павшими. Они не зря полегли. Немецкая операция «Снегочистка» разгромлена. Их штабные карты — у нас. Их пушки — у нас. Их командир — в плену. Это наша победа. И победа тех, кто погиб. Вечная память героям!

— Вечная память! — отозвались бойцы.

Ударил залп в небо из карабинов. Эхо прокатилось по лесу, спугнув ворон с окрестных деревьев. Потом еще один залп. И еще один.

Но главный салют прогремел за деревенским кладбищем, где саперы взорвали промороженный грунт, подготовив широкую траншею, куда в ряд поставили гробы, закидав их мерзлой землей. Сверху прикрепили табличку с информацией, что здесь находится братская могила. А политрука похоронили отдельно, сразу поставив над могильным холмиком памятник в виде фанерной звезды.

Операция «Снегочистка» провалилась, не успев начаться по-настоящему. Два батальона, брошенные на уничтожение советских парашютистов, перестали существовать. А штабные карты, планы и шифры майора Рейнгарда — все это попало к генералам Белову и Ефремову, а оттуда было передано самолетом в Москву. Немецкие тылы на Ржевско-Вяземском выступе лихорадило: повсюду происходили диверсии и нападения на транспортные колонны.

Сводный отряд капитана Епифанова, прозванный немцами «Лесными призраками», быстро вырос почти до двух тысяч штыков. К десантникам и кавалеристам присоединились не только партизаны, но и красноармейцы, освобожденные из плена, после разгрома силами отряда охраны немецкого лагеря для военнопленных. База в Поречной стала слишком мала. И вскоре предстояло выдвижение в сторону намеченного прорыва.

Ловец сидел возле печки. Подбрасывая в огонь поленья, он задумчиво смотрел на пляшущие языки пламени. Рядом на лавке перед столом примостился Васильев. Майор намечал карандашом на карте предполагаемый маршрут. В углу Ветров в наушниках возился с рацией, принимая очередную шифровку. Ковалев ушел в дозор с ночевкой — лесной житель чувствовал себя в чаще увереннее, чем в теплой избе. Старшина Панасюк принимал очередные трофеи. А Смирнов продолжал руководить Особым отделом, выявляя вражеских агентов, которые имелись и среди партизан, и среди освобожденных из плена красноармейцев.

— Товарищ Ловец, — позвал Ветров. — Вам телеграмма от Угрюмова.

Ловец взял бумагу с расшифровкой и прочитал:

«Ваши действия одобрены Судоплатовым. Пленные немецкие офицеры дали ценные показания. Вы представлены к ордену. Готовьте удар по Васильковскому узлу по плану. Подтверждение от Говорова получено. Детали уточним дополнительно. Угрюмов».

Ловец сунул бумагу в карман гимнастерки, усмехнувшись.

— Ну что там? — поинтересовался Васильев.

— Дали добро на прорыв, — коротко ответил Ловец.

Пламя в печке трещало, выбрасывая из дров снопы искр. Где-то далеко фронт жил своей жизнью. Но здесь, в немецком тылу, тоже шла война. Не такая громкая, почти незаметная, но не менее жестокая.

Глядя в огонь, Ловец вспомнил Пантелеева. Его последние слова. Обещание, данное умирающему. Таня и Петя Карповы где-то под Ржевом. Найти их в этой мясорубке — почти безнадежно. Но, он обещал. А слово, данное мертвым, нарушать нельзя.

Из темноты вынырнул Ковалев, вернувшийся из разведки бесшумно, как всегда.

— Товарищ капитан, — доложил он, отряхивая снег с ватника. — На дальних рубежах тихо. Немцы не суются. Похоже, попрятались после наших нападений, боятся теперь в темное время вылезать.

— Пусть боятся, — отозвался Ловец. — Значит, живем!

Бывший «музыкант» поднялся, поправил ремень с кобурой, окинул взглядом свой маленький штаб. Война продолжалась. И его «оркестр» еще не сыграл в ней своей главной симфонии.