Буш выругался, резким движением вскидывая автомат. Его лицо, обветренное и жесткое, исказилось не страхом, а яростью.

— Стой! — его громкий крик разорвал тишину, спугнув каких-то мелких птиц, затаившихся на ветках, и они вспорхнули, сорвав с веток снег.

В этот момент из леса справа и слева материализовались еще несколько таких же белых теней. Они скользили на лыжах, не проваливаясь в снег, их движения казались Гансу слишком плавными и беззвучными, как у хищников. Они не кричали «Ура!». Они просто методично окружали патруль.

Буш открыл огонь. Длинная очередь ушла в молчаливую фигуру перед Рихардом. Но, она уже растворилась за деревьями. И Буш промазал. Ответ пришел мгновенно. Со стороны, откуда Ганс заметил первое движение, хлопнул одинокий, четкий выстрел. Фельдфебель Буш сделал шаг назад, будто споткнулся. На его виске, чуть выше правой брови, появилась аккуратная, маленькая темная точка. Он упал, завалившись набок и не издав ни звука, а снег вокруг его головы быстро начал краснеть.

Тут и начался настоящий ад. Застрочили автоматы, но не немецкие — у патруля имелся только один, у погибшего фельдфебеля. А запоздалые выстрелы нескольких немецких карабинов были заглушены резкими очередями русских «ППШ». Стрелок Рихард упал, сраженный в грудь, и больше не шевелился. Кто-то из оставшихся, кажется рядовой Вальтер Штерн, кричал от боли и бессилия, получив по пуле в каждую руку.

Ганс не понимал, куда выстрелил из своего карабина. Ясно стало лишь, что никуда не попал. А потом, когда все его товарищи по патрулю упали под пулями, он развернулся и бросился в чащу, прочь от тропы, прочь от этих беззвучных белых призраков. Все происходило для него, словно в кошмарном сне.

Задыхаясь, Ганс пробежал по глубокому снегу, сколько сумел, спотыкаясь и падая. Стараясь скрыться, он продирался сквозь бурелом, когда его легкие разрывались от ледяного воздуха и паники. Только тогда он обернулся. Никто его не преследовал. Белые тени не ринулись за ним в чащу. Они сделали свое дело на тропе и исчезли так же тихо, как и появились. Тишина леса вернулась, но теперь это была тишина могилы, населенная призраками. И сквозь наваждение ему казалось, что все-таки повезло убежать и выжить.

Боль пришла, как только остановился. Острая, жгучая вспышка в правом боку, ниже ребер. Он упал, вдохнув полной грудью снег, и понял, что ранен. Пуля прошла навылет, оставив после себя кровоточащие дыры в теле, липкие и болезненные. Он пополз. Инстинкт самосохранения гнал его дальше вглубь леса, туда, где деревья стояли чаще и было темнее, что давало хоть какую-то надежду спрятаться, чтобы избежать собственной гибели.

Ганс дополз до вывороченной бурей ели, забрался под ее корни, набросал на себя снега и обломков веток. Он где-то слышал, что так в лесу можно выжить. Дрожь била его непрерывно, сотрясая болью свежую рану, из которой сочилась кровь. Жажда стала невыносимой. Он набрал в ладонь снега, сунул в рот. Холод обжег гортань, но утолить жажду не помог. Отчаяние, острое и тошнотворное, подступило к горлу.

Он почему-то подумал о глупой гибели Буша. О том четком, негромком выстреле. Снайпер убил фельдфебеля наповал. Неужели тот самый, о котором ходили слухи, как о неуловимом и неуязвимом ночном охотнике? Русские подпустили патруль, как глупых зайцев, на расстояние выстрела, даже меньше. Значительно меньше… У них белые маскхалаты и лыжи. Потому их не видно в лесных тенях…

Боль стала тупой, разлитой по всему телу. Снег под ним перестал казаться холодным. Наоборот, в нем было какое-то успокоение, обещание покоя. «Просто усни, — шептало сознание, затуманиваясь. — Закрой глаза. И все будет хорошо, Ганс».

Но его мысли все еще выдавали образы: ледяные взгляды тех белых фигур. Их молчаливое, профессионально сработанное окружение. Их абсолютное господство в этом белом зимнем аду. Они не просто перестреляли патруль, как зайцев. Они послали сообщение. И Ганс, раненый и замерзающий под корнями ели, это сообщение получил. Это были не просто парашютисты, а мстители промороженного насквозь леса, беспощадные хищники ночи и снега, которых они, немцы, так безумно потревожили.

«Вы здесь не хозяева, — словно говорили безмолвные деревья, склонившиеся над ним. — Вы — добыча».

Последним чувством ефрейтора Ганса Фогеля перед тем, как тьма накрыла его с головой, стал не страх смерти. К нему пришло глубочайшее, всепоглощающее понимание чужой, незнакомой силы, против которой его оружие, его дисциплина и вся мощь его далекой Германии оказались бессильны. Ему предстояло умереть одному в промерзшем русском лесу, став еще одной расплатой за дерзость тех, кто осмелился устроить весь этот кровавый военный поход на русскую землю.

Расправившись с немецким патрулем, Ловец дал знак двигаться дальше. Лыжники, как тени, скользнули через натоптанную дорогу и растворились в наступившем раннем зимнем вечере по другую сторону просеки.

Деревня Любимовка с немецким складом была уже близко. И отряд остановился, осматриваясь. Ветров сзади тихо копошился с рацией, прослушивая немецкие частоты. Наличие трофейных раций и их регулярное использование тоже было камнем преткновения между Ловцом и старшим политруком. Сколько не объясняй ему, что необходимо оперативно узнавать о сообщениях врагов и вести с ними радиоигры, чтобы запутать, а Пантелеев все равно усматривал в этом нарушения каких-то своих инструкций, полученных от Политуправления.

Глядя на радиста, Ловец думал: «Хорошо, что назначил Смирнова присматривать за этим Пантелеевым. Смирнов человек жесткий, прагматичный, давно в системе и без всякого идеологического завихрения в голове. Для него важны порядок, оперативность и результат. Он не станет вступать в идеологические споры с Пантелеевым, он просто будет следить, чтобы политрук не начал агитировать бойцов против меня. Следует держать его в рамках и вовремя пресекать все его опрометчивые действия. Вот только, надолго ли это возможно?»

Снова пришло время для действий, а не для размышлений. Потому проблему Пантелеева Ловец пока отложил в дальний угол сознания. Сейчас надо было сделать то, что он умел лучше всего: нанести удар, взять трофеи и исчезнуть. Каждый такой успех будет кирпичиком в стене его личного авторитета. Стене, которая рано или поздно должна будет стать для старшего политрука Пантелеева непреодолимой в плане нападок на Ловца. Не потому, что Ловец собирался ломать взгляды политрука, а потому, что сама жизнь, сама жестокая логика выживания в немецком тылу будет на стороне Ловца и его методов. Он не сомневался в этом.

Снайпер оторвал глаз от тепловизора и тихо, едва слышно, отдал очередную боевую команду, растворяясь в наступающей зимней темноте. Мысли о политических догмах и институциональных препятствиях со стороны Пантелеева и Политуправления уступили в голове у Ловца место холодному, ясному расчету охотника. И его охота продолжалась.

Десантники подкрались в наступившей темноте и сняли часовых на постах возле пулеметных вышек, охраняющих склад. Но, тихо не получилось, кто-то из немцев все-таки начал стрелять. И в деревне подняли тревогу. Запустив осветительные ракеты, немцы попытались занять круговую оборону. Правда, быстро поняв, что своих пулеметчиков на вышках, которых снял меткими выстрелами Ловец, они потеряли, оставшиеся немцы, попав под плотный огонь, откатились от склада и попрятались в деревенских домах, продолжая отстреливаться оттуда.

А десантники сразу окружили деревню еще плотнее, выдвинувшись поближе, зацепившись уже за крайние постройки. Но, Ловец не хотел лезть на рожон, теряя людей. Он вспомнил простые факты. С сотни метров даже обычная трехлинейка пробивает сухой сосновый сруб толщиной сантиметров тридцать пять. А диаметр бревен, из которых сложены обычные крестьянские избы в этих краях, меньше чуть ли не на треть. Пулеметы Дегтярева бьют не хуже трехлинейки. И тех шести пулеметов, которые взяли с собой, вполне хватит. К тому же, десантники уже карабкались на пулеметные вышки, оставшиеся без пулеметчиков. А у него в запасе есть еще стрелки с ППШ с достаточным, на этот раз, боекомплектом.