Говоров молчал. Он смотрел на карту, на синие отметины немецких оборонительных рубежей, на красные клинья своих бесплодных атак, упирающихся в эти рубежи и исчезающих, рассыпающихся в мерзлых полях под немецкими пулеметами трупами тысяч красноармейцев. Он думал не только о тактике. Он думал о своем прошлом. О том, как в 1918 году, выпускник Константиновского артиллерийского училища, он оказался по ту сторону фронта… Не по идейным соображениям — просто мобилизовали так на той территории, где он находился. Служил в Комуче и у Колчака честно, дрался храбро, как и полагается бойцу…

Потом перед ним встал трудный выбор, закончившийся переходом к красным. После этого долгие годы он ходил под подозрением с ярлыком «военспеца». Ему надоела вечная необходимость доказывать свою преданность системе, сложившейся в стране, ценой втрое больших усилий, чем у других… Но, он выстоял и доказал лояльность новой власти, став одним из лучших артиллеристов РККА. И ему поручили командовать армией в битве под Москвой на важном направлении…

Он понимал Угрюмова лучше, чем тот мог предположить. Оба они были людьми с «пятном» в биографии, вынужденными существовать в системе, которая в любой момент могла это пятно вспомнить и уничтожить их. Их связывала даже не старая дружба, а нечто большее, взаимное признание этой хрупкости, общее знание компромата друг на друга и правил невысказанной игры.

— Твой капитан, — наконец сказал Говоров, — получил свои резервы не по уставу. По личной моей просьбе их выделили командиры дивизий и полков, которые мне должны кое-какими услугами. Это порочная паутина, Петя. Она держится, пока ее не тронешь. Если твой «инструмент» даст сбой, если эти танки сгорят без толку, если батарея будет разбита, не успев сделать выстрелов… эта хрупкая вязь может порваться. И нас обоих ею же и задушат…

— Он не даст сбоя, — уверенно, почти фанатично, сказал Угрюмов. — Я ему этого не позволю. А ты тоже получишь результат. С моей и его помощью добьешься реальной победы над немцами не в докладе или на карте, а на самом деле. И эта победа будет для всех твоей личной заслугой, а не очередной бессмысленной мясной атакой по приказу сверху. Потому тебе мой уникальный капитан нужен сейчас не меньше, чем мне, если хочешь, чтобы впредь в Ставке вспоминали не твое прошлое, а твои боевые успехи.

В этом была страшная правда. Говоров, «бывший белый», нуждался в чистых, неоспоримых успехах больше, чем любой другой советский командир подобного ранга. А уж провал допустить он не мог ни в коем случае! Потому он осторожничал, равномерно распределяя по фронту силы и средства своей пятой армии, отдавая предпочтения позиционному противостоянию, а не собирая срочно все в кулак для прорыва, хотя и знал, в какое отчаянное положение попала соседняя по фронту 33-я армия под Вязьмой, и какая опасность нависла над 29-й армией Калининского фронта, двинувшейся ей навстречу под Ржевом. Теперь же Угрюмов предлагал ему развить успех, провести не громкую операцию, но аккуратную, точечную работу, которая, однако, могла стать козырем, если с помощью этого незнакомого талантливого капитана из ОСНАЗа удастся проредить оборону немцев у высоты 87,4…

Генерал подошел к окну, глядя на заснеженную улицу, и голос его прозвучал резко:

— Хорошо, Петя. Я разработаю операцию для прорыва. Резервы у твоей высоты будут накапливаться. А мой доверенный делегат связи от штаба армии будет координировать их развертывание и взаимодействовать с этим твоим Ловцом на передовой. Но, Петр, слушай внимательно. У нас всего один шанс. Я выгребу ради твоего замысла и твоего человека все, что смогу. Но и ты пойми, что ради одного человека, каким бы он гениальным ни был, нельзя нарушать схему снабжения и распределения ресурсов всей армии. И, если результатов не добьемся… то сам понимаешь, какие будут последствия…

Угрюмов кивнул. Это был честный торг. И он проговорил:

— Договорились, Леня. Если поможешь, то твой долг буду считать оплаченным. Полностью.

— И еще одно, — Говоров обернулся от окна, и в его проницательных глазах военачальника мелькнула лукавая искорка. — Этот твой капитан… он ведь слишком какой-то рисковый для обычного красного командира. Думаю, что не совсем он обычный боец ОСНАЗа, а с каким-то своим трудным прошлым, как и мы с тобой в свое время, не так ли?

Угрюмов замер. Он не ожидал от генерала такого вывода. Но, разубеждать его не стал. Сказал просто:

— У Ловца своя война, Леня. Но воюет он на нашей стороне. И немцев он бьет метко. Гораздо лучше многих наших.

— Дай Бог, чтобы так и было, — тихо сказал Говоров. — А теперь иди, Петя. У меня через два часа доклад в штабе Западного фронта Жукову. Мне еще нужно придумать, как объяснить переброску целой батареи гаубиц и прочих сил из резерва на второстепенный участок.

Угрюмов вышел из штаба на холод и двинулся к своему броневику. Он чувствовал не облегчение, а тяжесть нового груза. Он только что поставил на кон не только свою карьеру, но и жизнь Ловца, достаточно грубо задействовав свои старые связи. Теперь успех операции, которую начнет готовить Говоров, был критически важен и для него. Все это делалось не просто для спасения какой-то там высоты. А ради серьезного оперативного успеха, который мог быть достигнут при помощи Ловца. Альянс между майором госбезопасности, снайпером из будущего и генералом с темным прошлым обретал новый смысл. И у этого альянса, построенного на страхе, долге и холодной надежде на то, что один невероятный человек сможет изменить ход событий там, где бессильны целые армии, имелись интересные перспективы. Теперь, когда Ловец показал себя во всей красе, Угрюмов поверил в его счастливую звезду еще больше.

Потому майор госбезопасности, получив рапорт о фантастической эффективности и безумном риске Ловца, сбившего самолет и уничтожившего немецких корректировщиков артогня, рванул не наверх с докладом о «чудесном агенте», а к своему старому другу-должнику. Угрюмов был в ужасе не столько от риска, сколько от мысли, что его уникальный, бесценный актив из будущего может быть бессмысленно уничтожен очередной немецкой миной или снарядом. Ему нужен был не просто приказ, а железобетонная защита для своего «музыканта». И он надеялся ее получить, разменяв старые долги. Личная связь, личное обязательство генерала Говорова перед майором Угрюмовым, который не раз прикрывал его в чистках 37-го года, оказалась сильнее любых бюрократических инструкций. Для системы это было нарушением. Для войны на истощение под Ржевом — единственным шансом на перелом ситуации.

Поздно вечером, когда стрельба совсем стихла и все, кроме часовых, уже собирались ложиться спать, в блиндаж группы Ловца прибежал Орлов. Его лицо было бледнее обычного, но в глазах горело лихорадочное, почти торжествующее возбуждение. В руке он держал бумажный листок, который тут же зачитал.

— Получена телефонограмма. Командующий 5-й армией, — голос Орлова дрогнул на этих словах, — генерал-лейтенант Говоров приказал: «Участок высоты 87,4 и прилегающие позиции у деревни Иваники переходят в оперативное подчинение 144-й стрелковой дивизии с задачей активной обороны и развития тактических успехов. В поддержку направляется: одна батарея 122-мм гаубиц, рота зенитчиков, пулеметная рота, рота танков Т-34 из резерва армии. Координация артиллерийского огня и применения штурмовой авиации обеспечивается через вновь назначенного делегата связи от штаба армии старшего лейтенанта Горелова. Подпись: командарм-5 Говоров».

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая лишь треском печки. Смирнов, уже лежавший на нарах, медленно поднял взгляд на Орлова.

— Говоров? Сам Леонид Александрович? — проговорил он с недоверием. — И он… нам танки выделил? За что? За эту высотку?

— За результаты, товарищ старший сержант, — с казенной важностью ответил Орлов, осторожно складывая бумажку в свою полевую сумку-планшет. — Высшее командование оценило стойкость обороны и эффективность действий специальной группы капитана Ловца по дезорганизации системы управления противника. Решено закрепить успех.