И я начала их упрощать. Перестраивать. Основываясь на принципах, которые мы с Эдгаром выводили вместе: на концентрации намерения, на визуализации желаемого эффекта, на экономии энергии, на использовании резонанса с материалом или стихией.

Первым стал щит. Вместо долгого призывания «несокрушимых стен из света семи стихий» я предложила простую, чёткую визуализацию: сфера. Непроницаемая, зеркальная, отталкивающая всё чужеродное. И ключ — не слова, а ощущение. Ощущение безопасности, защиты того, что дорого. Не абстрактной «защиты», а конкретной: этой лаборатории, этих людей, этого дела. Эдгар, с его умением структурировать энергию, помог «закрепить» эту визуализацию, придав ей стабильность.

Получилось. Щит, который раньше требовал минутного произнесения и держался считанные секунды, теперь возникал по первому требованию мысли и мог простоять минуты, потребляя в разы меньше сил. Он был не «несокрушимым», но невероятно прочным для своего энергозатрата.

Вторым стало пламя. Традиционное заклинание требовало сложной игры с «огненными рунами» и «призывом духа печи». Я предложила вообще забыть о рунах. Представить само Пламя. Не как метафору, а как физическое проявление той самой внутренней силы, Анхилоса. Вывести его наружу. Не призывать огонь извне, а позволить своему собственному огню проявиться.

Мы пробовали вместе. Я сосредоточилась на своём «моторчике» в груди, на его ровной, созидательной вибрации. Представила, как крошечная искра этого мотора вырывается на ладонь. И она появилась. Не красный или оранжевый огонёк, а маленькое, холодное, голубое пламя. Оно почти не жгло, но от него исходил интенсивный, сконцентрированный жар.

Эдгар сделал то же. На его ладони вспыхнуло пламя. Но не голубое. Тёплое, живое, золотисто-красное, как осенний закат.

Мы смотрели на них, и понимание пришло к обоим одновременно.

— Цвет… он зависит от сути Пламени, — прошептал Эдгар. — Твоё — это сила разума, знания, анализа. Холодный, ясный свет. Моё… это сила сострадания, желания исцелить, согреть. Огонь жизни.

— И заклинание работает, потому что не противоречит нашим убеждениям, — добавила я. — Я не призываю разрушительную стихию. Я выпускаю наружу свою собственную созидательную энергию, просто в иной форме. Ты — свою целительную силу. Это не магия в привычном смысле. Это… проявление нас самих.

В тот вечер, после успешных опытов, мы были на подъёме. Эйфория открытия, смех над неудачными первыми попытками Эдгара контролировать своё алое пламя (он случайно подпалил цветы, и нам пришлось тушить всё совместным усилием воли), ощущение, что мы вместе разгадываем самую увлекательную головоломку в мире, — всё это создавало между нами невероятную, почти электрическую связь. Мы много смеялись. Он рассказывал забавные истории из жизни королевского двора, я — о курьёзных случаях в лавке.

И между нами то и дело проскакивала та самая искра. Неловкие паузы, когда наши взгляды встречались и задерживались чуть дольше, чем нужно. Случайные прикосновения к руке, когда я передавала ему склянку. Мгновения тишины, наполненной не словами, а пониманием. Химия была очевидна. И она пугала и манила одновременно.

После создания новых, простых и мощных версий заклинаний мы вышли в сад, чтобы подышать свежим воздухом и прийти в себя. Мы оба, выжатые как лимоны, едва доползли до пледа, расстеленного в тени старой яблони в саду Лунной Дачи. Мы лежали на спине, глядя в просыпающееся вечернее небо, где зажигались первые звёзды.

И в этой тишине, под щебет утренних птиц, наконец созрело решение. Он заслуживал знать.

— Эдгар, — тихо позвала я.

— М-м? — он повернул голову ко мне. Его лицо в полумраке было расслабленным, умиротворённым.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать. То, о чём не знает почти никто. То, что может стоить мне жизни, если это станет известно не тем людям.

Он мгновенно стал серьёзным, приподнялся на локте.

— Говори. Ты знаешь, я не предам твоё доверие.

Мы прошли в мой кабинет. Я заперла дверь, подошла к потайному отделению в книжном шкафу (его обустроил еще Гримз по моей просьбе) и вынула оттуда аккуратный, обитый бархатом футляр. Поставила его на стол перед Эдгаром.

— Прежде чем открыть, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — ты должен понять. То, что ты увидишь, — самая большая моя тайна. Та, которую не знает даже Кассиан в полном объеме. Открыв ее, ты возьмешь на себя часть моей ответственности. И опасности.

Он не отводил взгляда. Его лицо было серьезным.

— Я слушаю.

И я рассказала. Всё. Не торопясь, подбирая слова. О фее-крестной, о моем истинном происхождении, о туфельках как артефакте Сидов и ключе к наследию. О моем предназначении — остановить угасание истинной магии. И о нашей с Виктором отчаянной поездке на Землю и возвращении.

В процессе рассказа я открыла футляр. Внутри, на темном бархате, лежали хрустальные туфельки. Они сверкали в свете лампы своим неземным, внутренним светом. Я взяла одну, ощущая знакомую прохладу и легкую пульсацию.

— Вот они. Источник моих способностей понимать животных, ключ к путешествию между мирами… и, возможно, к разгадке тайны пыли.

И я поведала ему самую страшную тайну. Тайну пыли. То, что обнаружила моя мать в своих исследованиях и что так и не успела завершить. Я рассказала, как заклинание родства, которое она случайно применила к магической пыли, давало странный, тревожный отклик. Как будто пыль была не просто минералом или конденсатом энергии, а чем-то… связанным с самой жизнью.

— Мама подозревала, что производство пыли — это не просто алхимический процесс, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Что за ним стоит что-то ужасное. Что Гильдия что-то скрывает. Что-то, связанное с самой сутью магии этого мира. И её убили за эти догадки. Я нашла её дневник. Она так и не успела всё проверить, не успела завершить исследования. Но направление задала.

Эдгар слушал, не шелохнувшись. Его лицо было бледным.

Я рассказала о том, что у нас с Кассианом есть план — рискованная операция по проникновению на секретный объект Гильдии, мельницу «Старый жернов», чтобы добыть доказательства их преступлений и, возможно, раскрыть тайну производства пыли. Я рассказала, что уже почти готова, что тренировала иллюзии для маскировки.

— И вот для чего тебе туфельки, — пробормотал он, когда я замолчала. —Они… усиливают восприятие, дают силы для таких трюков.

В его глазах не было страха или осуждения.

— Ты собираешься лезть в самое логово, чтобы узнать правду, — не спросил, а констатировал он.

— Да. Потому что если правда такова, как я опасаюсь… то всё, что делает Гильдия, всё её могущество построено на лжи и, возможно, на преступлении. И это нужно остановить. Не только ради Империи. Ради всего мира.

Он долго молчал.

— Я… подозревал, что ты не совсем та, за кого себя выдаешь, — наконец сказал он, и его голос был тихим и хрипловатым. — Для девятнадцати лет… ты слишком образованна. Слишком мудра. Слишком… взрослая в своих решениях. Но я не хотел давить. Ждал, когда ты сама будешь готова.

Он поднял глаза с туфелек на меня. В них была буря эмоций: изумление, тревога, и что-то еще, глубокое и теплое.

— Элис, — сказал он тихо. — Ты только что доверила мне самое ценное, что у тебя есть — свою тайну, свою миссию, память о матери. Ты рискуешь всем. Благодарю за доверие. Оно для меня дороже всего на свете.

Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, а потом открыл их и посмотрел на меня с такой пронзительной серьёзностью, что у меня перехватило дыхание.

— Но теперь, когда ты всё рассказала… я хочу дать тебе клятву. Я клянусь своим Пламенем, — произнёс он чётко, — что никогда не предам твоё доверие. Ни словом, ни делом, ни мыслью. Тайна пыли, твоя миссия, твоё прошлое — всё это останется между нами. Я буду охранять это как свою собственную честь.

Он сделал паузу, и губы его дрогнули в лёгкой, печальной улыбке.

— И я обещаю тебе вот что, Элис. Если когда-нибудь, в будущем, мне придётся делать выбор между долгом перед Альянсом и тобой… я выберу тебя. Потому что ты не просто создаёшь лекарства и ломаешь монополии. Ты несешь в себе надежду на лучший мир. И потому что… ты стала для меня очень близким человеком за эти недели.