Наше сближение было естественным, как дыхание. Оно не требовало усилий. Мы могли говорить часами — не только о науке, но и о жизни. Сидя в саду на старой скамье у пруда или за рабочим столом в лаборатории после завершения всех дел, мы делились историями. Я осторожно, опуская сказочные детали, рассказывала о своём детстве под каблуком мачехи, о побеге, о первых отчаянных неделях в заброшенном поместье. Он слушал, не перебивая, и в его янтарных глазах я видела не жалость, а уважение. Затем рассказывал он — о давлении ожиданий, о долгих часах в дворцовой библиотеке, где он искал ответы на вопросы, которые никто, кроме него, не задавал.

Мы говорили о разном. Мы говорили обо всём — о науке, о политике, о книгах, о детских воспоминаниях. Эдгар рассказывал о детстве в северных замках Альянса, о суровом, но справедливом отце-правителе своего клана, о матери, ушедшей рано, о сложных отношениях с дядей-королём, который видел в нём больше инструмент, чем личность. Я, в свою очередь, осторожно приоткрывала завесу над своей жизнью. Не всю правду, конечно. Но говорила о годах в доме мачехи, о чувстве беспомощности и гнева, о первых днях в полуразрушенном поместье, о страхе не справиться.

Эдгар слушал, не перебивая, и в его глазах не было жалости. Было понимание. Сопереживание того, кто и сам знал цену одиночеству под маской долга.

— Мне иногда кажется, — сказал он однажды, когда мы сидели на старой каменной скамье у пруда, наблюдая, как первые стрекозы касаются поверхности воды, — что мы оба постоянно бежали. Ты — из дома, где тебя хотели сломать. Я — от ожиданий, которые хотели надеть на меня, как смирительную рубашку. И бежали в одно место, к науке. Чтобы создать что-то своё, что не могут отнять.

— Разве это бегство? — задумчиво спросила я. — Может, просто выбор другого поля боя?

— И то, и другое, — улыбнулся он. — Но на этом поле можно строить, а не только разрушать. Это важнее.

Это было… исцеляюще. Проговаривать вслух эти пласты опыта, видеть, как он слушает не из вежливости, а вникая, сопереживая, находя параллели в своей судьбе. Между нами росло что-то крепкое и теплое, какое-то глубокое понимание. Мы были похожи. Два одиночества, нашедших, наконец, того, кто говорит на их языке.

Он стал для меня чем-то большим, чем просто коллега или даже друг. Он стал отдушиной.

Мы стали встречаться в городе. Сначала — под предлогом деловых встреч: обсудить поставки ингредиентов для будущих совместных проектов, посетить потенциальные помещения для первой учебной аудитории. Но очень скоро эти встречи потеряли даже намёк на формальность. Мы просто гуляли. По набережной, по тихим улочкам старого города, заходили в маленькие кафе, где нас не знали. Говорили обо всём на свете. Спорили о философии, смеялись над неуклюжими вывесками, молча любовались закатом над шпилями соборов.

И однажды, во время одной из таких прогулок, я увидела Кассиана.

Он стоял, прислонившись к парапету, и смотрел на воду. Рядом с ним был кто-то из его людей, они о чём-то тихо разговаривали. Наш взгляд встретился. Он кивнул мне, потом его глаза скользнули на Эдгара, и в них на мгновение мелькнуло что-то сложное — не ревность в привычном смысле, а скорее… лёгкое, почти незаметное напряжение. Затем он снова кивнул, уже более официально, и отвернулся, продолжая разговор.

— Знакомый? — спросил Эдгар, следуя за моим взглядом.

— Принц Кассиан, — ответила я. — Мой… стратегический союзник.

— А, — произнёс Эдгар, и в его тоне не было ни капли ревности или недоверия, лишь спокойное понимание. — Он выглядит человеком, несущим на плечах тяжёлый груз.

— Он и несёт, — вздохнула я. — Бремя короны. Иногда мне кажется, что это бремя определяет каждый его шаг.

— В отличие от меня, — тихо сказал Эдгар. — Я всего лишь племянник. У меня есть свобода выбора. И я выбираю быть здесь.

Он посмотрел на меня, и в его янтарных глазах было столько открытой теплоты и искренности, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Мы стали часто встречаться случайно или намеренно. Он мог заглянуть в лавку на Изумрудном переулке, когда я проводила там консультацию, и мы потом шли в кафе, и за чашкой пряного напитка обсуждали всё подряд. Или я, бывая по делам в академическом квартале, натыкалась на него выходящим из здания Академии Магии, куда он был формально зачислен для видимости. Мы гуляли по набережной, спорили о новых научных статьях, которые он выписывал из Альянса, смеялись над абсурдностью светских условностей.

Я ловила на себе его взгляды. Заинтересованные, оценивающие. Наш интерес друг к другу всё больше рос, и мы проводили вместе столько времени, что это давно вышло за рамки любых приличий. Однако нам обоим было всё равно.

Кассиан понимал, что мы с Эдгаром сближаемся всё сильнее. Он никогда ничего не говорил вслух, но в его серых, холодных глазах, когда он видел нас вместе, мелькала та самая, едва уловимая искра — не гнева, а скорее… досадливого понимания. Он видел ту лёгкость, что была между мной и Эдгаром, и знал, что у него такого со мной никогда не было и не будет. Его долг всегда стоял между нами стеной. А с Эдгаром стены не было. Была лишь открытая дверь в мир взаимных интересов и понимания. Эта молчаливая ревность Кассиана была лёгкой, почти невесомой, но я чувствовала её. И, как ни странно, это заставляло меня лишь больше ценить ту простоту, что была у меня с Эдгаром.

Параллельно с этим сближением шла и другая, не менее важная работа. План операции на мельнице висел над нами дамокловым мечом. Операция на мельнице «Старый жернов» была назначена через два дня. Кассиан прислал окончательные схемы, расписания и список своих людей — четверых, специалистов по тихому проникновению. Мне предстояло обеспечить им маскировку.

Я научилась создавать устойчивые иллюзии размером с человека, которые могли держаться до десяти минут без моего постоянного сосредоточения. Я могла «наложить» иллюзию пустоты на движущийся объект — например, на себя, сделав невидимой для постороннего глаза на короткое время. Это был невероятный расход сил, после которого я едва держалась на ногах, но это работало. Я практиковалась на мышах и воронах, заставляя их видеть то, чего не было, или не замечать очевидного. Мистер Уайт, с его тонким восприятием, был строгим судьёй и помогал оттачивать детали, указывая на малейшие фальшивые нотки в создаваемых образах.

Я практиковалась на Гримзе и Викторе, Кевине. Сначала выходило криво — тени ложились не так, контуры плыли. Но с каждым разом — лучше. Я училась удерживать в уме образ не одного, а сразу двух «невидимок», чувствуя, как силы уходят быстрее, словно вода сквозь пальцы.

Кассиан, получив моё сообщение о готовности, прислал окончательный план. Проникновение было назначено на ночь перед крупной поставкой сырья. В операции должны были участвовать четверо его лучших агентов под прикрытием моих иллюзий. Моя роль заключалась в том, чтобы находиться на минимально безопасном расстоянии от объекта и поддерживать иллюзии, маскирующие группу. Риск был колоссальным. Если меня обнаружат, если иллюзия даст сбой… Но выбора не было. Это была наша единственная возможность заглянуть в самое сердце тайны Гильдии.

Я также продолжала ежедневные упражнения, которым научила меня фея: «Тихий час», «Дыхание-свеча», чувствование резонанса. И именно во время одной из таких вечерних медитаций в саду, когда я пыталась объяснить Эдгару базовый принцип Анхилии — не раскрывая, конечно, источника этих знаний, — произошло нечто удивительное.

Мы сидели на том же камне у колодца. Сумерки уже сгустились, зажигая первые звёзды.

— Представь, что внутри тебя, вот здесь, — я приложила ладонь к груди, — есть не источник магии, а скорее… инструмент для её приёма и преобразования. Не пыль, не внешняя сила. А нечто, что резонирует с твоими собственными убеждениями, с твоей волей. Чем честнее ты перед собой, чем яснее твоё намерение, тем чище и сильнее отклик.

Эдгар слушал, его лицо в полумраке было серьёзным.