Она с некоторой опаской стала трогать разные материалы. Я настаивала, чтобы она примерила разные фасоны — не только пышные и воздушные, но и строгие, приталенные. Когда она надела платье простого кроя, темно-синего цвета, с высоким воротником, ее осанка мгновенно изменилась. Она выпрямилась, а в глазах вспыхнула уверенность.

— Оно… удобное, — с удивлением сказала она, разглядывая свое отражение.

Выяснилось, что девочке, вопреки всем внушениям, категорически не шли пастельные тона и рюши. Они растворяли ее, делали безликой. Зато строгие, даже немного готические платья темных, глубоких цветов преображали ее. Они подчеркивали белизну кожи, алый цвет губ и черноту волос, делая ее не просто милым ребенком, а маленькой, величественной принцессой.

Мы взяли несколько таких платьев, а также удобную, качественную обувь. Элвин, молча наблюдавший за всем процессом, начал оттаивать. Его каменное лицо смягчилось, когда он увидел, как Белоснежка, выходя из примерочной в новом платье, впервые на моей памяти улыбнулась своей настоящей, счастливой улыбкой. В этот момент я действительно поняла эту мысль в сказке про «самую прекрасную». Я никогда не видела настолько красивого ребенка: алые четко очерченные губы, густые, шелковистые волосы, правильные черты лица. Она была словно создана искусственным интеллектом, а не природой.

После этого мы отправились за игрушками. Я позволила Белоснежке выбрать все, что ей приглянулось. Она с осторожностью, а потом все смелее, брала с полок деревянных зверей, тряпичных кукол, набор для рукоделия. Элвин молча тащил в карету наши покупки, и его первоначальная холодность понемногу таяла, сменяясь тихим изумлением.

Мы шли по центральному району, который выглядел богато и ярко. Горожане, узнавая нас, замирали на месте. Их лица вытягивались от изумления. Они шокировано смотрели на то, как я держу Белоснежку за руку.

Но за пределами элитного района картина резко изменилась. Улочки сузились, дома покосились, а воздух наполнился запахами нищеты и нечистот. Я видела бледных, истощенных детей, стариков в лохмотьях, женщин с пустыми глазами. Ужасающая нищета, в которую погружена была большая часть моего королевства, ударила мне в голову, как обухом. Я остановилась, чувствуя, как подкатывает тошнота.

Элвин, видя мое состояние, нахмурился.

— Южные кварталы, Ваше Величество. После неурожая прошлого года многие лишились крова и работы.

— Почему им не помогают? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.

— Казна пуста, — коротко ответил он, но в его тоне уже не было прежней неприязни. Он видел мой искренний ужас.

Я засыпала его вопросами о жизни в городе, о налогах, о ремеслах. Он оттаивал на глазах и отвечал охотнее, подробнее. Видимо, мое взаимодействие с Белоснежкой и явная тревога за состояние королевства произвели на него впечатление.

Пока мы шли, в голове у меня наконец структурировались все обрывки воспоминаний Морганы, все отрывочные знания об этом мире. Это было магическое средневековье. Магия пронизывала все, облегчая быт знати. Но именно из-за этого уровень развития остановился. Зачем изобретать электричество, если есть магические фонари? Зачем изучать причины болезней и развивать хирургию, если зелье может вылечить от лихорадки? Алхимики создавали мощные снадобья, но понятия не имели о микробиологии или химических процессах. Общество застыло в удобной, но хрупкой зависимости от магии.

Пока мы ехали, в моей голове наконец структурировались все обрывки воспоминаний Морганы о ее болезни. Всплыли детали, на которые я раньше не обращала внимания. Сначала у нее были обычные боли в желудке после жирной пищи. Потом ей стало хуже. Пришел лекарь, присланный Алариком. Он дал ей лекарство. Стало лучше — не просто лучше, а неестественно хорошо, словно после наркотика. Эйфория, прилив сил. А потом — резкое ухудшение. Слабость, рвота, выпадение волос…

И тут меня осенило. Картина сложилась. Сначала ее подсадили на что-то вроде опиума, чтобы завоевать доверие и снять первые подозрения. А потом начали травить. Мышьяком или чем-то подобным. А лекарь был от Аларика. И она доверяла им обоим. Значит, за магом стоял кто-то больший. Кто-то, кому была выгодна смерть королевы.

И теперь я понимала — стоит мне слишком резво начать все менять, как мне тут же устроят новое покушение. Мне придется учитывать интересы могущественных придворных вроде Конрада, Алариков и его сообщников, и ордена магов — организации, по статусу близкой к церкви в моем мире, замкнутой и влиятельной.

Наше путешествие привело нас на главную площадь. Там, как и предсказало зеркало, собралась толпа. В центре, на деревянном эшафоте, стоял человек в пестром, поношенном костюме. Несмотря на кандалы на руках и ногах, он улыбался. Широкая, безумная улыбка растянула его губы, а глаза, ярко-голубые, смотрели на толпу с насмешливым весельем.

— Что происходит? — спросила я у Элвина.

— Казнь, мэм. Местного мага-иллюзиониста Геральдиса.

Воспоминания о нем тут же всплыли в памяти. Геральдис. Придворный иллюзионист при старом дворе. Его «магия» считалась безобидными фокусами. Он был арестован за «оскорбление величества» — во время выступления он «случайно» создал иллюзию, публично высмеявшую советника Конрада и саму Моргану. Его объявили шарлатаном и смутьяном. Казнь была назначена прошлой Морганой.

Решение созрело мгновенно. Он был именно тем, кто мне нужен. Опальный, обиженный, талантливый и не связанный с орденом магов.

Я резко развернулась к Элвину.

— Иди, — резко сказала я. — Немедленно останови казнь. Скажи, что по велению короны этот маг должен послужить королевству. Вместо виселицы — работа.

Элвин кивнул, без лишних слов пробиваясь через толпу. Его костюм королевского гвардейца говорил сам за себя. Он пробился к эшафоту, что-то сказал распорядителю. Тот сначала опешил, потом закивал, кланяясь в нашу сторону. Палач снял петлю с шеи мага.

Когда Элвин подвел мага к нам, тот склонился в преувеличенно театральном поклоне.

— Ваше Величество! — провозгласил он, и его голос звенел насмешливым восторгом. — Какая честь для бедного дурака! Вы спасаете меня от знакомства с острой дамой, — он кивнул в сторону плахи, — а я чем могу отблагодарить? Песенкой? Шуткой?

— Садись в карету, — коротко приказала я.

Так мы и двинулись в обратный путь. Геральдис был взъерошен, плохо пах и был закован в кандалы, ключ от которых был у Элвина. Несмотря на это всё, он насвистывал какую-то веселую мелодию и кивал в окно встречным горожанам, будто был на параде.

Белоснежка испуганно жалась ко мне, а я не могла сдержать странной улыбки от осознания ситуации и нашей компании. Воняющий мужчина в кандалах, перепуганная девочка и королева, похитившая осужденного с эшафота.

Хорошо, что я тут начальство, — подумала я с веселым ужасом. — Иначе эта ситуация серьезно скомпрометировала бы любую репутацию.

Карета подкатила к замковым воротам как раз в тот момент, когда у главного входа стояла целая процессия. Сердце у меня екнуло. Аларик.

Он стоял посреди двора в своем темном, отороченном серебром мантии мага, его поза была исполнена театрального достоинства. Шестеро слуг выносили из боковой двери сундуки — массивные, окованные железом ларцы, явно тяжелые от книг и реагентов. Он собирался уезжать, и делал это с максимальным эффектом, чтобы все видели: это не бегство, а величественный уход оскорбленного мастера.

Я вышла из кареты первой, почувствовав на себе его взгляд — холодный, оценивающий. Затем я обернулась и протянула руку Белоснежке. Девочка взяла ее, ее маленькие пальчики дрожали. Она вышла, прижавшись ко мне, ее глаза расширились при виде Аларика и всей этой суеты.

Но настоящее представление началось, когда из кареты, звякая кандалами, вылез Геральдис. Элвин помогал ему, держа под локоть, но маг-иллюзионист двигался так, будто шел на праздник. Его рваный, грязный камзол, испачканное сажей и чем-то еще лицо и эта безумная, широкая улыбка создавали разительный контраст с торжественностью момента, которую пытался создать Аларик.