Когда последние отсветы растаяли, на площади воцарилась гробовая тишина. А потом её прорвал не крик, а единый, мощный вздох тысяч людей, переживших потрясение до самых глубин души. И этот вздох перешёл в рыдания, в молитвенные шёпоты, в восторженные вопли. Это уже было не просто ликование по поводу удавшегося обряда. Это было религиозное экстатическое переживание, свидетелями и участниками которого стали все.

Ликование народа стало всеобщим. Крики «Да здравствует королева!», «Слава Луне!» смешались в единый мощный гул. Я видела слёзы на лицах, улыбки, поднятых вверх детей.

Я стояла, всё ещё держа лампаду, и чувствовала, как по моим щекам катятся слёзы. Я была здесь не самозванкой, не авантюристкой, затесавшейся в чужую жизнь. Меня призвали. Мне дали шанс. И теперь у всего народа, от последнего нищего до самого высокородного лорда, не осталось ни малейших сомнений в легитимности и божественной санкции моей власти. Любое слово против королевы теперь было бы кощунством против явленной воли самой Богини.

Я опустила лампаду и обняла Белоснежку, прижимая её к себе. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса. Я кивнула ей, не в силах говорить.

Подняв голову, я встретилась взглядом с Ансельмом. Он поднялся с колен, его лицо, мокрое от слёз, сияло абсолютной, фанатичной преданностью. Теперь церковь была со мной не по политическому расчёту, а по самой искренней, глубочайшей вере.

Мой взгляд скользнул по замершим в почтении членам Совета. Игра была окончена. Поле битвы за сердца и умы — выиграно.

Я сделала глубокий вдох и начала спускаться по ступеням к своей карете. Толпа передо мной расступалась, люди падали на колени, протягивая руки, но не смея прикоснуться. Теперь путь в замок был не просто возвращением правительницы. Это было триумфальное шествие избранницы Богини.

А я, вернувшись в замок и установив лампаду в часовне, стояла перед зеркалом в своих покоях.

— Ты видел? — тихо спросила я.

Тёмная поверхность стекла заколебалась.

— Видел, — ответил Ксил, и в его голосе впервые за всё наше знакомство звучало неподдельное, почти суеверное изумление. — Это… было не иллюзией. Это было прямое проявление высшей воли. И, судя по тому, что я вижу — можешь больше не беспокоиться о бунте. Народ в экстазе, все празднуют. Кажется, кто-то уже начал рисовать иконы с твоим лицом…

Я фыркнула.

— Я бы обошлась и без религиозного поклонения. Но надо сказать спасибо Богине, она явилась очень вовремя.

Камера, где содержался Фальк, не была сырой ямой. Это была простая комната с каменными стенами, узким стрельчатым окном под самым потолком и койкой, прикованной к полу цепью. Он сидел на краю этой койки, спиной к двери, когда я вошла в сопровождении капитана Маркуса. За время заключения его осанка, всегда такая горделивая и прямая, немного согнулась. Пышные одежды сменил простой серый халат из грубой шерсти. Но когда он медленно повернул голову, я увидела в его глазах холодную ярость.

— Королева, — произнёс он без тени почтения. — Какая честь. Пришли лично убедиться, что ваш пленник не сгнил?

Капитан Маркус сделал шаг вперёд, но я остановила его жестом.

— Оставьте нас, капитан. Подождите за дверью.

Маркус кивнул, бросив на Фалька тяжёлый, предупреждающий взгляд, и вышел.

Я подошла к единственному стулу в камере, стоявшему у грубого стола, и села. Фальк наблюдал за моими движениями, не шелохнувшись.

— Я пришла поговорить с тобой, как с потенциальным союзником.

Он фыркнул.

— Союзником? После того как ты заточила меня здесь? После того как ты посадила в тюрьму лучшего финансиста королевства, изгнала главного мага и устроила цирк с ряжеными на площади? Ты уничтожила опору государства, глупая женщина. Тебе не хватает ума.

Я не позволила себе разозлиться. Я помнила, что видела в зеркале — не просто злобного интригана, а человека, годами копившего обиду, разочарованного в правлении брата.

— Конрад был вором и предателем, — спокойно возразила я. — Он систематически разворовывал казну, часть средств переправляя тебе, часть оставляя себе. Аларик поставил свои амбиции выше долга перед короной и попытался шантажировать меня, оставив замок без защиты.

— Кто теперь будет вести финансы? Кто поддержит магическую инфраструктуру? Твоя девочка-переплетчица и шут с эшафота? Ты обрекла Олденир на медленную смерть. Альдрих, будь он жив, содрогнулся бы от стыда.

Упоминание его брата, покойного короля, задело его. Я увидела, как его пальцы судорожно сжали край матраса.

— Почему? — спросила я тихо. — Почему ты его так ненавидел? Он был твоим братом.

Фальк отвёл взгляд в сторону, в узкую полоску света от окна.

— Ненавидел? — он произнёс это слово с странной интонацией. — Нет. Я презирал его. Его слабость. Его вечные колебания. Его наивную веру в то, что все проблемы можно решить добрым словом и уступкой. Он был мягкотел, как перезрелая груша. Он раздавал льготы, прощал долги, урезал армию, считая, что «доброе слово сильнее меча». А тем временем Вальдран наращивал войска у наших восточных границ! И при этом… при этом именно его назвали в честь Альдриха Первого.

Он замолчал, его челюсть напряглась.

Это была травма, нанесённая собственным отцом. И это многое объясняло.

В его словах, сквозь ненависть ко мне, проглядывало нечто, чего я не ожидала — искренняя, пусть и извращённая, забота о королевстве. Он хотел власти не просто из тщеславия. Он искренне считал, что только он, с его жёсткостью и решимостью, сможет защитить Олденир.

— Ты ошибаешься в оценке ситуации, — сказала я.

Я рассказала о том, что видела в лихорадке, когда была на грани смерти. Боль прошлого, беспорядок настоящего, угрозу будущего. Ему пришлось поверить — ведь он видел ту самую церемонию из окна своей камеры, слышал ликующий рёв толпы.

Я говорила о реформах, уже запущенных: о новой бухгалтерии Линь и Томаса, о трёхполье Годфрея, о предстоящей школе, о платных работах для бездомных и раздаче первого экспериментального урожая. Я описала ему чёткий, прагматичный план по укреплению экономики, армии и духа нации.

Он слушал, сначала скептически хмурясь, потом всё внимательнее. Он задавал вопросы — острые, точные, выявляющие слабые места. Он спрашивал о финансировании, о логистике, о реакции знати на урезание жалованья, о том, как я собираюсь противостоять магическому давлению Ордена. И я отвечала. Чётко, с цифрами, с уже продуманными ответами. Я видела, как его изначальное презрение начало трещать по швам, уступая место изумлению, а затем — вынужденному, неохотному уважению.

— Ты… не та, кем была, — наконец произнёс он.

— Нет, — согласилась я. — И смертельный опыт, и воля Богини изменили меня. Я вижу корень проблем, и я исправляю их. Но мне не хватает умов, Фальк. Умов, которые мыслят стратегически, которые понимают механизмы власти. Мне не хватает таких людей, как ты. Жёстких, но по-своему преданных королевству.

Он медленно поднялся с койки.

— И что? Ты предлагаешь мне службу? После всего? После заговора, после покушения на тебя? — он покачал головой. — Ты либо святая, либо безумная.

— Я прагматик, — ответила я. — Тебе грозит суд и, почти наверняка, казнь за государственную измену. Но казнь умного человека — это роскошь, которую разорённое королевство позволить себе не может. Особенно когда его знания и связи могут быть полезны. Я предлагаю тебе сделку.

Он насторожился, его глаза сузились.

— Какую?

— Ты поступаешь ко мне на службу. Под строгим надзором и с одним условием.

— Каким? — прошипел он.

— Магическим договором. Ты поклянёшься служить короне Олденира верно и преданно, не предпринимать действий во вред мне или принцессе Белоснежке, и хранить государственные тайны. В случае нарушения — магия приведёт приговор в исполнение сама.

— А что я получу? — спросил он.

— Во-первых, жизнь, — парировала я. — Это немало. Во-вторых, твоё имя не будет опозорено. И в-третьих…