Я рискнула взглянуть на нее. Она сидела, обхватив свои худенькие колени, и смотрела на меня с зарождающимся сочувствием. Дети понимают язык несправедливости лучше взрослых.

— А потом, — продолжила я, — твой отец, король-вдовец, предложил мне руку и сердце. Это тоже был договор. Он получал союз, а мой род — избавлялся от меня.

Я посмотрела на девочку.

— Твой отец был всегда вежлив со мной, но холоден. А потом он показал мне портрет твоей матери. Он сказал, что она была ангелом во плоти. И я поняла, что всегда буду для него лишь жалкой подделкой настоящей красоты. А ты… ты была ее точной копией. Все в замке обожали тебя, видя в тебе ее живое воплощение.

Я сделала паузу, давая ей понять мои слова.

— Феи показали мне, как моя боль и страх превратились в злость. Я боялась, что ты, подрастая, затмишь меня. Что все увидят, что я — «недостаточно хороша». И я пыталась унизить тебя, запереть, спрятать. Чтобы доказать самой себе, что я все еще имею какую-то ценность. Это была неправильная, ужасная борьба. И я глубоко сожалею обо всем, что причинила тебе боль. Фея Настоящего показала мне тебя — одинокую, напуганную девочку, которая потеряла отца и оказалась во власти чужой, злой женщины. И я поняла, какое чудовище я из себя воздвигла. Я увидела в тебе свое отражение. И поняла, что веду себя точно так же, как те, кто когда-то сделал больно мне. Я стала тем самым монстром, которого боялась. Я вымещала на тебе всю свою злость и обиду за ту, прежнюю боль.

— Почему? — прошептала она едва слышно.

— Потому что была глупой и трусливой, — честно ответила я. — Мне казалось, что если я буду самой сильной и самой красивой, меня больше никогда не обидят. А твоя красота… твоя чистота… напоминали мне о том, что я могу снова оказаться не у дел. Снова стать ненужной. Это неправильно. Это ужасно неправильно, и я это поняла.

— А… а Фея Будущего? — прошептала Белоснежка.

— Она показала мне два пути. Один — темный и холодный, ведущий в пропасть, если я продолжу быть злой и холодной. Другой пусть был трудным, но в конце его нас ждало счастье, если я изменюсь.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Я выбрала второй путь. Я знаю, что слова ничего не стоят. Но я даю тебе клятву. Я клянусь тебе, что теперь все изменится, — сказала я тихо, но очень четко. Она молчала, переваривая услышанное. Недоверие все еще читалось в ее взгляде, но прежнего животного страха уже не было.

— Скоро твой день рождения, — сменила я тему, — Я, конечно, обеспечу тебя новыми платьями и игрушками, это само собой разумеется. Но я хочу, чтобы ты подумала и сказала мне, чего бы ты хотела особенного? О чем ты мечтаешь? Обещай, что подумаешь.

Девочка медленно кивнула.

— И еще одна просьба, — добавила я, понизив голос. — Наши с тобой разговоры и история о трех феях… это должен быть наш с тобой секрет, иначе феи больше не захотят помогать нам. Никто не должен знать, даже няня. Обещаешь хранить секрет?

Она кивнула, уже более уверенно. В ее глазах появилась какая-то искорка, крошечный огонек доверия или, по крайней мере, любопытства. Секрет создавал между нами странную, хрупкую связь.

— Обещаю.

Проводив ее, я почувствовала себя истощенной, но одновременно и легче. Первый шаг был сделан.

— Фрида, — позвала я. Служанка появилась мгновенно. — Принеси мне, пожалуйста, все учетные книги, документы, какие найдешь, за последний год. А также чистый пергамент, чернила и перья. И, Фрида… найди мне двух-трех слуг, которые умеют читать, писать и считать.

Пока Фрида ходила, я не стала ждать. Пододвинула к креслу большой стол и начала разбирать груду документов, принесенных из кабинета Конрада. Я создала три стопки. Первая — доходы: налоговые ведомости, отчеты о пошлинах, рентные платежи. Вторая — расходы: ведомости на жалованье гвардии и слуг, счета за поставки провизии, дров, тканей. Третья — всякая чепуха: прошения крестьян, доносы друг на друга придворных, личные письма, не имеющие отношения к управлению.

Я погрузилась в работу, и это было знакомо и успокаивающе. Цифры, колонки, подсчеты. Здесь я чувствовала себя уверенно. И довольно скоро я наткнулась на первое несоответствие. Два документа, касающихся одного и того же налога с восточной деревни. Один был датирован началом прошлой зимы, другой — ее концом. Суммы отличались почти вдвое, причем в более позднем документе сумма была меньше, хотя сборы, по идее, должны были только расти. Я взяла перо и поставила на полях обоих документов небольшой, но четкий восклицательный знак.

В это время вернулась Фрида с двумя людьми. Первой была молодая, почти девочка, с умными, цепкими глазами и руками, испачканными чернилами.

— Это Лина, Ваше Величество, — представила ее Фрида. — Помогает в библиотеке, дочь переплетчика. Отлично пишет и считает.

Вторым был пожилой, сухопарый мужчина с грустными глазами и безупречно прямой спиной.

— А это Томас, писец. Служил еще вашему… покойному супругу.

Томас поклонился с достоинством, но в его взгляде читалась настороженность. Он явно ожидал от меня чего-то плохого.

Я задала им несколько простых арифметических задач — на сложение, вычитание, проценты. Лина щелкала их как орешки, ее глаза горели азартом. Томас отвечал медленнее, но без единой ошибки, его почерк был каллиграфически четок.

— Прекрасно, — сказала я. — Теперь садитесь. Мы начинаем наводить порядок в этом хаосе.

Я объяснила им простую систему учета, которую сама когда-то использовала, работая бухгалтером. Мы начали сводить разрозненные данные в единые таблицы на чистом пергаменте. В процессе работы я задавала им вопросы — о том, как устроены налоги, как ведется сельское хозяйство в королевстве, есть ли в деревнях хоть какое-то подобие школ.

Ответы повергли меня в уныние. Система земледелия была примитивной, земля использовалась до полного истощения, а об урожайности и говорить не приходилось. Ни о каком трехпольном севообороте здесь и слыхом не слыхивали. Образование? Его попросту не существовало для простых людей. Грамоте и счету учились либо у частных учителей за большие деньги, либо в магических школах, если проявлялся дар.

Мы проработали до самого вечера. Когда Лина и Томас, сгибаясь под тяжестью бумаг, ушли, я почувствовала чудовищную усталость. Но это была приятная, созидательная усталость.

Вернувшись в свои покои, я села перед туалетным столиком и механически принялась расчесывать свои длинные рыжие волосы. Взгляд упал на батарею флаконов с косметикой Морганы. Я открыла один за другим. Пудра из толченого алебастра, румяна на основе кошенили, густые и неестественные. Кремы, пахнущие густым, удушающим мускусом и свиным жиром. Никаких легких текстур, никаких увлажняющих средств. Я с грустью подвела итоги своего невольного исследования: нормальной, здоровой уходовой косметики в этом мире не существовало.

В этот момент, без стука и предупреждения, дверь в мои покои распахнулась. В проеме стоял высокий мужчина в темных одеждах магов. Смуглое лицо с острыми чертами, пронзительные зеленые глаза, которые сейчас смотрели на меня с привычной властью и усмешкой.

Аларик.

Ледяной ужас сковал меня. Воспоминания Морганы нахлынули, горячие и постыдные. И среди них — холодное, четкое знание, от которого кровь застыла в жилах.

По вторникам у них всегда были свидания.

Аларик сделал шаг вперед, плотно закрыв за собой дверь.

— Моя королева, — произнес он своим низким, бархатным голосом, который звучал и в ушах, и в голове. — Я скучал.

Ужас, холодный и тошнотворный, сковал меня. Я не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова. Я просто сидела и смотрела, как он приближается.

Я застыла, словно кролик перед удавом, не в силах пошевельнуться. Его властный взгляд скользнул по мне, задержался на расческе в моей застывшей руке, на флаконах, разбросанных по столику. Усмешка тронула его губы.

— Я скучал, — повторил он, делая еще шаг. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. — Две недели у нас не было свиданий.