Мои мысли были прерваны, когда я вышла в один из внутренних дворов замка, служивший чем-то вроде хозяйственного прохода. И тут я увидела сцену, от которой кровь бросилась в голову.

В длинном, промозглом коридоре, у ведра с грязной водой, стояла на коленях Белоснежка. Её маленькие руки, покрасневшие от холода, сжимали тряпку. Она усердно терла ею каменные плиты пола. Рядом, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, стояла няня Агата. На её лице было выражение глубокого, праведного удовлетворения.

Я замерла на месте. Ярость, мгновенная, всесокрушающая, поднялась во мне с такой силой, что в глазах потемнело. Я давно отменила все приказы, эксплуатирующие девочку! Я велела, чтобы с ней обращались как с принцессой!

Белоснежка, услышав шаги, подняла голову. Увидев меня, она вздрогнула, её глаза расширились от страха и стыда. Она попыталась встать, но няня Агата тут же цыкнула на неё:

— Не отвлекайся, девочка! Работа не закончена.

Этого было достаточно. Я не помнила, как пересекла коридор. Я наклонилась и просто выхватила Белоснежку с пола, подхватив её на руки. Она была такой лёгкой. Я прижала её к себе, чувствуя, как её худенькое тельце дрожит.

Агата опешила лишь на секунду. Потом её лицо исказила привычная маска подобострастия, за которой пряталась старая, глубокая ненависть.

— Ваше Величество! Я просто воспитываю принцессу! Ей не достаёт смирения, усердия…

— Ей не достает детства! — закричала я, не в силах сдержаться.

Агата что-то ещё забормотала, пытаясь оправдаться. Я, не выпуская Белоснежку, двинулась к ней. И со всей силы, которая была в моих новых, здоровых мышцах, пнула ведро. Оно полетело, вращаясь, и обрушилось на няню, окатив её с ног до головы ледяной мыльной водой.

Та вскрикнула, захлёбываясь и отплевываясь.

— В следующий раз, — прошипела я, — я не ограничусь ведром. Уйди с моих глаз. Если я увижу тебя рядом с принцессой без моего прямого приказа — тебя высекут на площади. Понятно?

Она не ответила, лишь смотрела на меня снизу, с мокрых плит, глазами, полными такой лютой, бессильной злобы, что, казалось, воздух вокруг неё закипал. Но я уже повернулась и понесла Белоснежку прочь, в тепло, в свои покои, прижимая её дрожащее тельце к себе и шепча успокаивающие слова, которые, казалось, говорило не моё сознание, а что-то глубокое, почти материнское, проснувшееся где-то внутри.

Я не ставила Белоснежку на ноги, пока не донесла её до своих покоев. Двери распахнулись перед нами, внутри было тихо и тепло — Геральдис, видимо, успел наладить отопление здесь. Воздух пах древесным дымом и сушёными травами.

— Фрида! — мой голос прозвучал резко.

Служанка появилась из соседней комнаты почти мгновенно. Её глаза скользнули по мне, по прижатой к моей груди девочке, и в них мелькнуло понимание и стыд.

— Ваше Величество…

— Принеси свежее платье для принцессы. Нормальное, — я отчеканила каждое слово, чувствуя, как гнев снова подкатывает к горлу. — Смотри на неё. Она снова в этом… в сером рубище служанки. Это больше не должно повториться.

— Сейчас, Ваше Величество, — Фрида кивнула и быстро удалилась, её шаги затихли в коридоре.

Я подошла к большому креслу у камина и, наконец, опустила Белоснежку на пол перед собой. Она стояла, не поднимая глаз, её плечики были сведены от страха и холода. Маленькие руки, красные и шершавые, беспомощно теребили подол. Вид этих рук, этой жалкой, испуганной фигурки, перечеркнул весь остаток гнева, оставив лишь тяжёлую, удушающую усталость и вину. Такую глубокую вину, что дышать стало трудно.

Медленно, стараясь, чтобы движения были плавными и не пугали её ещё больше, я сняла с девочки мокрое серое платье, затем взяла со спинки кресла большое шерстяное одеяло, тёплое и мягкое, и обернула её с головы до ног, как кокон. Потом подняла на руки — она была невесомой, — и села с ней в кресло, устроив её у себя на коленях, прижав к груди. Она не сопротивлялась, но и не расслаблялась. Вся её маленькая фигура была одним сплошным напряжённым ожиданием удара.

Я закрыла глаза, прижавшись щекой к её коротким, шелковистым волосам, и вздохнула. Усталость накрыла меня волной.

— Прости меня, — прошептала я так тихо, что, казалось, слова были адресованы скорее мне самой, чем ей. — Прости, что я не проследила. Что мой приказ относиться к тебе, как к человеку, не исполнялся. Я отдала распоряжение, но я не проверила. И это была моя ошибка.

Она не ответила.

— Я заменю няню, — сказала я твёрже, уже глядя на огонь в камине. — Сегодня же. Этой женщине нельзя доверять твоё воспитание.

И тут, к моему удивлению, она пошевелилась. Слабый, едва слышный голосок прозвучал у меня под подбородком:

— Нет… пожалуйста, не надо.

Я отстранилась, чтобы взглянуть на её лицо. Она смотрела куда-то в сторону, в складки моего платья, её губы дрожали.

— Ах да, ты же, наверное, привыкла к ней? — спросила я, стараясь быть мягкой. — Но пойми, Белоснежка, эта женщина плохо поступила с тобой. Она заставляла тебя делать непосильную работу, запугивала тебя, внушала тебе дурное. Это неправильно.

— Но… — она замялась, сглотнула и прошептала ещё тише, — но другие дети тоже убираются. Дети служанок. Они моют полы в коридорах, носят воду. Почему мне нельзя?

Её логика, детская и простая, ударила меня прямо в сердце. Не «это несправедливо, что я мою», а «почему мне нельзя, если можно им». В её голове уже успела сложиться картина мира, где её положение — это норма, просто её доля.

— Потому что ты — принцесса, — сказала я, но тут же поняла, что это плохой аргумент. Я поправилась, ища нужные слова. — Вернее, дело не только в этом. Детям вообще нельзя давать такую работу. Мыть холодной водой, в продуваемых коридорах, целыми днями… это вредно для здоровья. Детям можно поручать только посильные задачи. Помочь накрыть на стол, убрать свои игрушки, полить цветы в теплице. А мытьё полов ледяной водой — это опасный труд даже для взрослых. И я обязательно исправлю это.

Она слушала, и в её глазах мелькнуло слабое понимание, смешанное с недоверием.

— Но… няня говорила, — голос её снова стал едва слышным, — что для меня это нужно. Что вы… что вы никогда не позволите мне стать королевой. И очень скоро отошлёте из замка или… или сделаете со мной что-то плохое. Поэтому мне надо привыкать работать. Чтобы я могла выжить, когда меня выгонят.

От этих слов, произнесённых таким тихим, обречённым голоском, у меня внутри всё перевернулось. Я знала, что Агата отравляла её сознание, но слышать плоды этой работы было в тысячу раз ужаснее.

— Няня меня ненавидит, — устало, но откровенно сказала я. — И у неё есть на то причины. Её семья пострадала из-за решений, которые когда-то принимала та… прежняя я. И она права. Та женщина заслужила эту ненависть.

Белоснежка подняла на меня глаза, удивлённая такой прямотой.

— Но я изменилась. Ты же видишь? А няня — нет. Она не хочет видеть. Она хочет верить, что я всё та же злая королева, и её ненависть даёт ей силы жить. Именно поэтому её нельзя оставлять с тобой. Она будет и дальше вредить тебе, чтобы отомстить мне через тебя. Она не видит в тебе ребёнка. Она видит в тебе орудие для мести. Ты этого не заслуживаешь.

Девочка молчала, переваривая мои слова. Сложные взрослые понятия — месть, ненависть, предубеждение — должно быть, с трудом укладывались в её голове.

— Поэтому мы найдём тебе новую няню, — мягко заключила я. — Может, ты сама кого-то знаешь? Кого-то из служанок, кто всегда была к тебе добра? Или… может, тебе нравится кто-то из женщин в замке?

Белоснежка медленно, растерянно помотала головой. Она была слишком запугана и замкнута, чтобы иметь предпочтения.

— Не знаю, — прошептала она.

— Хорошо. Тогда я сама найду, — я погладила её по голове через одеяло. — Я найму умную, добрую женщину. Которая будет тебя защищать и учить хорошему. А пока… скажи, Белоснежка, умеешь ли ты читать? И писать?