— И всё же, — сказала я, закончив. — Это очень грустная история. Знаешь, почему?

Белоснежка, ещё находясь под впечатлением, молча покачала головой.

— Потому что Русалочка совершила много ошибок. Самых главных — две. Первая — она отдала самое ценное, что у неё было — свой голос, свою семью — за сомнительный шанс. Она поверила злой ведьме на слово, не подумав, что её могут обмануть. И вторая, самая важная…

Я сделала паузу, глядя на её серьёзное личико.

— Она полюбила не человека, а свою мечту о нём. Она спасла принца, влюбилась с первого взгляда. Но она с ним даже не поговорила. Не узнала, какой он на самом деле: добрый ли, умный ли, честный ли. Смеётся ли он над слабыми или защищает их. Она влюбилась в картинку, в образ. И ради этого образа отдала всё.

Белоснежка задумалась, её бровки слегка сдвинулись.

— Но… она же была смелая. Она хотела любви.

— Смелость — это прекрасно, — согласилась я. — Стремиться к чему-то большему, рисковать ради своей мечты очень важно. Но смелость без мудрости — это как корабль без руля. Русалочка была храброй, но не была мудрой. Она не подумала: «А что, если принц окажется совсем не таким, как я себе придумала? Что, если он любит другую? Что, если мы вообще не подходим друг другу?» Она прыгнула в омут, даже не зная, что на дне'.

Я взяла её маленькую ручку в свои.

— Запомни, Белоснежка. Никогда не стоит делать такие огромные, необратимые жертвы ради кого-то, кого ты по-настоящему не знаешь. Особенно ради мужчины. Да и ради женщины тоже. Человека нужно узнавать. Говорить с ним, спорить, видеть его в гневе и в радости, понимать, что у него в сердце и в голове. Любовь — это не только красивые чувства. Это ещё и огромная ответственность, и работа, и знание. И жертвовать чем-то огромным ради этого можно только тогда, когда ты уверена на все сто, что этот человек — твой человек, что он стоит такой жертвы. И что он, возможно, готов на такую же ради тебя. Русалочка этого не сделала. И чуть не потеряла всё.

Девочка молчала, переваривая мои слова. Они явно шли вразрез с романтическим ореолом сказки, но я видела, что она слушает внимательно.

— Значит… она могла сперва просто с ним подружиться? Поговорить? — наконец спросила она.

— Именно! — я улыбнулась. — Представь, если бы у неё остался голос. Она могла бы вынырнуть где-нибудь в тихой бухте, познакомиться, рассказать, что она спасла его. Они могли бы долго разговаривать. Она узнала бы его, а он — её. И тогда, возможно, всё сложилось бы иначе. Или не сложилось бы — и это тоже нормально. Не все встречи должны заканчиваться свадьбой. Иногда достаточно просто хорошей дружбы.

Белоснежка кивнула, уже более уверенно.

— Я поняла. Сначала узнать человека, потом принимать важные решения.

— Умница, — я погладила её по голове. — А теперь спи. Завтра у нас урок счёта, нужно быть со свежей головой.

Однажды, когда я закончила рассказ про Алису в Стране Чудес, Белоснежка долго молчала, а потом тихо спросила:

— А эти истории… они записаны где-то?

— Нет, — ответила я. — Это то, что рассказывала мне когда-то моя старая няня.

Она посмотрела на меня своими тёмными, серьёзными глазами.

— Тогда… я знаю, какой подарок я хочу на день рождения. Я хочу такую книгу, в которой были бы все эти сказки. Чтобы я могла читать их сама, когда захочется.

Я замерла. Просьба была простой и одновременно очень сложной. Все книги в этом мире были рукописными или магически скопированными, каждая — произведение искусства, создававшееся месяцами и стоящее целое состояние. Подарить одну, даже самую простую, было возможно. Но создать с нуля сборник сказок, которых здесь не существовало заняло бы очень много времени. Но глядя в её сияющие, полные надежды глаза, я не смогла отказать.

— Хорошо — сказала я. — Я подарю тебе такую книгу. Обещаю.

А я осталась сидеть рядом, охваченная новой, грандиозной проблемой. Как выполнить это обещание до ее день рождения?

Мысль о печатном станке, дремавшая где-то на задворках сознания с того момента, как я увидела здесь первые рукописные фолианты, вышла на первый план. Сейчас знание было уделом избранных, запертым в дорогих манускриптах. Школа, которую я задумала, нуждалась в учебниках. Законы нужно было тиражировать. Идеи — распространять. Без печати всё это было почти невозможно. Меня не устраивало такое положение вещей.

Я закрыла глаза, пытаясь напрячь память. Что я знала о печатных станках? Обрывочные сведения из школьного курса истории, случайные документальные фильмы, экскурсия в полиграфический колледж, куда водили наш класс… В голове всплывали образы, но детали, чертежи, конкретные технологии — всё это было смутно.

Я в отчаянии обратилась к Ксилу. Войдя в зеркало, я выложила ему свою проблему.

Ксил склонил голову набок.

— Память — странная штука, Моргана. Она похожа на библиотеку, где книги разбросаны по полу. Но магия, особенно та, что связана с восприятием и отражением, может помочь.

Он сделал паузу.

— Ты же помнишь, как показывала мне «фильмы» из своего прошлого? Ты проецировала зрительные и звуковые образы. Принцип тот же, но ты должна направить воспоминание на материальный носитель — на бумагу.

— Как? — спросила я, чувствуя, как во мне загорается надежда.

— Нужно заклинание-фокус. Не сложное по сути, но требующее полной концентрации. Ты должна мысленно перечислить всё, что хочешь увидеть на бумаге: схемы, описания, формулы. И произнести слова, направляющие поток памяти. Я дам тебе формулу. Но будь осторожна — это вызовет сильную усталость.

Он медленно, раздельно продиктовал мне несколько фраз на странном, шипящем языке. Я вернулась в свой кабинет, взяла чистый, большой лист плотного пергамента, приготовила перо и чернила. Затем, положив ладони на гладкую поверхность, закрыла глаза.

Я открыла рот и произнесла слова заклинания. Голос прозвучал хрипло и странно гулко в тишине кабинета.

Я начала мысленно перечислять: печатный станок Иоганна Гутенберга, середина пятнадцатого века, масляная краска для чернил… Суть была проста, как всё гениальное: собирать текст из отдельных, отлитых из металла зеркальных букв — литер, а потом с помощью пресса делать множество одинаковых оттисков. А потом всё пошло дальше, будто память, разбуженная магией, нашла путь сама.

Она понеслась дальше, через столетия прогресса, выискивая те решения, которые можно было бы попытаться воссоздать здесь и сейчас, с уровнем механики Олденира и, возможно, с помощью магии.

Я вспомнила всё, что знала про современную пишущую или печатную машинку — это механическое приспособление для ввода текста путем оттиска букв на бумажном носителе. Символы отпечатываются на бумаге с помощью рычажков, каждый из которых заканчивается площадкой с буквой — литерой. Между литерой и бумагой помещается чернильная лента. При нажатии соответствующей клавиши буква отпечатывается на листе бумаги, который закрепляется при помощи специального вала — держателя бумаги. После печати каждого символа подвижная часть, которая называется кареткой сдвигается вправо. В механической печатной машинке сдвиг каретки в начальное положение осуществляется вручную с помощью рычага.

Технические детали, химический состав красок, ингредиенты для чернил, чертежи, схемы, таблицы — всё это обрушилось на меня лавиной. Всё, что я когда-либо видела, слышала краем уха, знала. Я почувствовала, как голова раскалывается от напряжения, но не могла остановиться.

И случилось чудо. Чернильница рядом пошевелилась. На бумаге проступали идеально ровные линии чертежей, схемы в разрезе, аккуратные колонки текста с описаниями. Чертежи сменялись химическими формулами, те — пошаговыми инструкциями. Всё, что крутилось у меня в голове, всё, что я когда-либо знала о книгопечатании, переходило на бумагу с невероятной скоростью и точностью. Процесс занял не больше минуты. Когда он закончился, я отшатнулась от стола, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости, а в висках стучит.