— Значит, ты боишься ее, — констатировала я с убийственным спокойствием. — Ты боишься потерять ее деньги. И поэтому ты готов спрятать меня, мать своего ребенка, в глуши, лишь бы не расстроить графиню.

— Я делаю то, что должен! — закричал он, теряя контроль. Он схватил меня за плечи, больно сжав пальцы. — Ты примешь мое предложение. Ты поедешь в этот дом. Ты будешь ждать меня там. И ты будешь благодарна, черт возьми! Потому что я люблю тебя, и я не позволю тебе разрушить мою жизнь своей дурацкой гордостью!

В его глазах плескалась безумная смесь страсти, отчаяния и ярости. Он хотел сломать меня, подчинить, заставить принять его правила игры. Он привык, что мир прогибается под него. Но он не знал, с кем связался. В теле Арины жил дух женщины, которая пережила рейдерские захваты, предательства партнеров и крах рынков. Моя гордость — это не каприз крестьянки. Это стержень, на котором держалась моя личность.

Я посмотрела на его руки на своих плечах, потом прямо ему в глаза.

— Убери руки, — тихо сказала я.

— Что? — он опешил, но хватку не ослабил.

— Убери. Руки.

В этот момент во мне вскипела вся злость за эти месяцы. За то, что я была вынуждена стирать белье в ледяной реке. За унижение перед Иваном. За страх быть разоблаченной. За надежду, которую он мне дал, и которую теперь растаптывал своими дорогими сапогами.

Я резко дернулась, освобождаясь, и, вложив в движение весь корпус, всю свою ненависть и разочарование, ударила его по лицу.

Звук пощечины прозвучал в тишине комнаты как выстрел.

Голова Александра дернулась в сторону. На его щеке начал медленно наливаться красным след от моей ладони. Он замер, ошеломленный. Никто и никогда не смел поднять на него руку. Тем более женщина. Тем более крепостная.

Он медленно повернулся ко мне. В его глазах потемнело. На секунду мне стало страшно — в нем проснулся зверь, хищник, которого я видела в нашу первую встречу. Но я не отступила. Я вздернула подбородок, глядя на него с ледяным презрением.

— Никогда, — чеканила я каждое слово, — слышишь, никогда больше не смей говорить мне о благодарности. Ты предал нас, Александр. Ты выбрал деньги. Это твой выбор, и ты имеешь на него право. Но не смей требовать, чтобы я была удобной мебелью в твоей новой жизни.

— Ты пожалеешь об этом, — прошептал он. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты не выживешь одна. Куда ты пойдешь? Кому ты нужна с брюхом?

— Это уже не твоя забота, — отрезала я. — Мой ребенок не будет расти в тени твоего позора. Он не будет смотреть, как его отец пресмыкается перед богатой женой, а потом тайком пробирается к матери в лес, чтобы снять напряжение. Мой сын или дочь будет знать, что такое достоинство. То, чего у тебя, князь, к сожалению, нет.

— Вон, — выдохнул он. Но тут же осекся. Это была моя комната, но его дом. — Завтра на рассвете карета отвезет тебя в лесничество. Если ты не сядешь в нее добровольно, тебя свяжут и отвезут силой. Я не позволю тебе губить себя и моего ребенка. Ты будешь делать то, что я скажу.

Он развернулся и пошел к двери, прямой, как палка, пытаясь сохранить остатки своего разрушенного авторитета. У порога он остановился, не оборачиваясь.

— Вольная будет у управляющего. Подпишешь бумаги завтра. И... Арина. Когда ты остынешь и поймешь, что я спас тебя, я буду ждать.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна в тишине, нарушаемой лишь стуком дождя. Щека горела, словно это он ударил меня, а не я его. Но внутри, вместо пустоты, поднималась холодная, злая решимость.

— Завтра, — прошептала я в пустоту. — Завтра меня здесь уже не будет. И в твой лесной домик я не поеду, Александр.

Я подошла к комоду и начала выдвигать ящики. Движения были четкими, экономными. Прагматизм снова взял верх над эмоциями. Нужно было действовать быстро.

Я достала небольшую холщовую сумку. Туда полетели самые необходимые вещи: смена белья, теплый платок, прочные чулки. Никаких шелков, подаренных Волковым. Никаких украшений, кроме... Я остановилась, глядя на шкатулку с драгоценностями, которые он дарил мне в период нашего «счастья». Серьги с рубинами, золотая цепочка, браслет с жемчугом.

«Это не подарки, — цинично подумала я. — Это компенсация за моральный ущерб. Выходное пособие при увольнении».

Я сгребла все украшения и сунула их в потайной карман на поясе, который сшила сама неделю назад, предчувствуя неладное. В девятнадцатом веке золото — это универсальная валюта. С этими побрякушками я смогу купить себе жизнь. Смогу добраться до города, снять угол, начать свое дело.

Затем я подошла к тайнику под половицей, где хранила небольшие сбережения — монеты, которые удавалось откладывать, и деньги, которые я «позаимствовала» у пьяного управляющего, когда наводила порядок в счетах. Это был мой стартовый капитал.

Я посмотрела на себя в зеркало. Из стекла на меня глядела не юная Арина, а жесткая, уставшая женщина с глазами, видевшими слишком много.

— Ну что, Елена, — сказала я своему отражению. — Кризис-менеджмент в действии. Актив «Князь» признан неликвидным и списан. Начинаем стартап «Выживание».

Я погасила свечу. Спать я не собиралась. Мне нужно было дождаться глубокой ночи, когда слуги уснут, а караульные, зная безалаберность местных порядков, будут клевать носом или играть в кости в караулке.

Я села на край кровати, положив руку на живот.

— Ничего, малыш, — прошептала я. — Мы прорвемся. Твоя мама строила бизнес-империи на руинах в девяностых. Думаешь, мы не справимся с девятнадцатым веком? Мы еще покажем твоему папаше, что такое настоящая сила.

Гнев все еще кипел во мне, но теперь это был не разрушительный огонь обиды, а холодное топливо для двигателя. Александр Волков думал, что загнал меня в угол. Он думал, что предложил мне «решение». Он ошибся. Он просто подписал себе приговор в моих глазах.

Я вспомнила его лицо после пощечины. Удивление и страх. Он увидел во мне равную. И это напугало его больше всего. Он хотел покорную куклу, а получил женщину, способную постоять за себя.

— Прощай, Саша, — тихо сказала я в темноту. — Ты был красивой сказкой, но я выросла из сказок. Теперь начинается реальная жизнь.

За окном громыхнул гром, словно подтверждая мои слова. Я затянула тесемки на сумке и села ждать. Время работало против меня, но я умела управлять временем. Я уходила не в пустоту. Я уходила к самой себе. И это был единственный верный путь.

В голове уже зрел план. Город. Там легче затеряться. Там есть рынок, есть люди, есть деньги. Я умею печь. Я знаю технологии, которые здесь еще неизвестны. Я знаю маркетинг. Я знаю психологию покупателя. Я не пропаду.

Но обида... обида жгла. Он даже не попытался бороться. Он просто сложил лапки и поплыл по течению, прикрываясь высокими словами о долге. Слабак. Красивый, харизматичный, страстный слабак.

Я встала и подошла к столу. На листке бумаги я хотела написать ему прощальное письмо. Сказать все, что думаю. Выплеснуть яд. Перо зависло над бумагой.

Нет.

Я отложила перо. Писать письма — это удел брошенных героинь романов. Я не брошенная. Я — уходящая. И мое молчание будет громче любых слов. Пусть он гадает. Пусть мучается. Пусть ищет оправдания. Я не дам ему облегчения в виде истеричного письма.

Я просто исчезну. Как призрак. Как наваждение.

Часы в коридоре пробили два раза. Пора.

Я накинула темный плащ, подхватила сумку и бесшумно выскользнула в коридор. Половицы, казалось, сговорились и молчали под моими ногами. Я знала этот дом наизусть. Я знала, какая ступенька скрипит, какая дверь не смазана. Я кралась мимо спальни Александра, и на секунду задержалась. За этой дверью спал (или, скорее всего, пил) отец моего ребенка. Человек, который сегодня предложил мне унижение вместо любви.

Я сжала кулаки и заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Прочь. Прочь из этого дома, пропитавшегося ложью. Прочь от запаха его духов. Прочь от воспоминаний о ночах страсти, которые оказались лишь валютой в его игре.