Магон вернулся, когда на город уже опустилась душная, бархатная ночь. Капитан выглядел уставшим, но его черные глаза горели азартом. Найдя Ларса на плоской крыше фактории, где тот наслаждался морским бризом, пуниец сел на каменный парапет и налил себе вина.

— Новости расходятся быстро, этруск, — усмехнулся Магон. — Я рассказал старейшинам о нашем столкновении с фокейцами. И о том, кто стоял на моей палубе с мечом в руках. Суффет Каралиса, наместник самого Карфагена на этом острове, желает тебя видеть.

Ларс медленно повернул голову.

— Наместник?

— Именно, — кивнул Магон. — Он умный человек и не упускает возможностей. Говорят, до него дошли слухи о твоей бойне с галлами на Падусе. И теперь он хочет знать, почему прославленный генерал Двенадцати городов плывет на Корсику на торговом судне, да еще и рубит головы грекам, как простой наемник. Ему есть что с тобой обсудить.

Ларс посмотрел на темную гладь залива, в которой отражались огни портовых факелов. Внутри него туго, как тетива лука, свернулось чувство холодного удовлетворения. Корсика была ловушкой его соотечественников, пустой ссылкой. Но здесь, на Сардинии, в сердце враждебной, но прагматичной торговой империи, перед ним открывалась дверь в по-настоящему большую игру. Он подумал о том, что боги подземного мира определенно благоволят ему. Решение повернуть на юг было самым верным из всех возможных.

— Передай суффету, что я принимаю его приглашение, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Ларс, поднимаясь с каменной скамьи.

Ему предстояло сменить пропитанный солью и чужой кровью кожаный доспех на тонкую шерсть и золотые фибулы этрусского аристократа. Впереди был ужин, на котором слова могли оказаться смертоноснее любого фокейского тарана. Битва продолжалась.

Дворец суффета, выстроенный на самом высоком уступе Каралиса, подавлял своей тяжеловесной, мрачной роскошью. Переступив порог, Ларс Апунас морально готовился к встрече с типичным восточным владыкой — седобородым, тучным старцем, чьи пальцы унизаны перстнями, а речи подобны тягучей патоке. Этрурия управлялась лукумонами, чей возраст был синонимом мудрости. Но человек, поднявшийся ему навстречу с курульного кресла из слоновой кости, заставил Ларса мысленно пересмотреть свои планы.

Суффет Бостар был молод — едва ли старше самого Ларса. Худощавый, с хищным профилем и жесткой линией губ, он двигался с расчетливой грацией степного волка. Перехватив удивленный взгляд гостя, пуниец обнажил в улыбке ослепительно белые зубы.

— Ожидал увидеть древнюю развалину, покрытую пылью и миррой? — усмехнулся он на вполне сносном этрусском. — Успокойся, полководец. Когда мои волосы начнут седеть, я займу место в Совете Ста Четырех в самом Карфагене. А пока мне приходится прозябать здесь, на этих диких северных островах, охраняя границы нашей морской империи.

Слово «прозябать» из уст наместника прозвучало как изощренная издевка. Обеденный зал, куда он пригласил Ларса, утопал в барочном декадансе. Мощные колонны из ливанского кедра поддерживали потолок, расписанный лазуритом и золотом. Рабы, бесшумные как тени, уже расставляли на низких серебряных столах блюда, от одного вида которых у суровых легионеров Рима помутился бы рассудок: жареные фазаны, фаршированные тертыми орехами и гранатом, скаты в густом пряном соусе, сладкие финики из оазисов Нумидии и чаши с охлажденным вином, в котором плавали лепестки роз.

Внезапно тяжелый шелковый занавес дрогнул, и в зал вошла женщина. Ларс почувствовал, как у него перехватило дыхание, а внизу живота тяжело и горячо пульсировала кровь. Супруга суффета была ошеломляюще, дьявольски красива той экзотической, опасной красотой, которой не знали ни в Италии, ни в Греции. Ее кожа отливала оттенком темного меда, а миндалевидные глаза были густо подведены сурьмой. Тончайший пурпурный виссон, облегавший ее фигуру, скорее подчеркивал, чем скрывал крутые изгибы бедер и высокую грудь. Но больше всего этруска поразило не это. В отличие от патриархальных италийских застолий, где женщины были лишь красивым дополнением, карфагенянка небрежно опустилась на подушки рядом с мужем, всем своим видом показывая, что является равным участником политической игры.

Ларс, стараясь не выдать охвативших его низменных инстинктов, произнес учтивый комплимент, отметив, с какой легкостью хозяева говорят на языке Двенадцати городов.

— У вас безупречный выговор, госпожа, — добавил он, чуть склонив голову. — Откуда в Каралисе такие глубокие познания о нашем языке?

Красавица лениво потянулась за фиником, сверкнув тяжелыми золотыми браслетами.

— Все очень просто, Ларс Апунас, — ее голос был низким, с легкой, волнующей хрипотцой. — Когда я была ребенком, отец купил мне забавную этрусскую рабыню. Она и научила меня вашему наречию, пока расчесывала мне волосы.

Ларс замер. Слова, брошенные так просто и естественно, хлестнули его по лицу больнее плети. Она не пыталась его оскорбить — она действительно не видела ничего особенного в том, что дочь древнего и гордого народа служила ей игрушкой. Гордость аристократа Тархуны взбунтовалась, но лицо Ларса осталось непроницаемой бронзовой маской. Он молча проглотил это унижение, спрятав его глубоко внутри. Политика не терпит эмоций.

Суффет не стал долго ходить вокруг да около. Утолив первый голод, он отставил кубок и впился в Ларса цепким взглядом.

— Магон не умеет держать язык за зубами, а мои шпионы в Остии едят свой хлеб не зря, — сказал пуниец. — Мы знаем, куда и зачем ты плыл, этруск. Корсика. Осажденная колония. Твои лукумоны послали лучшего сухопутного генерала, чтобы сбросить фокейцев в море.

Скрывать очевидное было глупо. Ларс откинулся на подушки.

— Да, — спокойно ответил он. — Я должен был принять командование гарнизоном и оценить обстановку. Но превратности судьбы, помноженные на греческий таран, занесли меня на ваш замечательный остров. О чем я, признаться, ничуть не жалею.

Произнося эти слова, Ларс машинально скосил глаза на супругу суффета. Та в этот момент подносила к губам чашу с вином, и их взгляды пересеклись. Этруск тут же отвел глаза, мысленно моля богов подземелий, чтобы хозяева не заметили той откровенной, звериной похоти, что мелькнула в его взоре. Похоже, обошлось.

— Скажу тебе прямо, Ларс, — Бостар подался вперед, положив узкие ладони на стол. — Мы в Карфагене тоже зарились на Корсику. Но наши купцы посчитали расходы и решили, что она того не стоит. Как у вас говорят — мало шерсти, много визгу. Дикие леса и нищие племена. Но вот в чем суть: мы готовы терпеть Корсику в руках Двенадцати городов. Вы — торговцы, с вами можно договориться о пошлинах. Но мы не потерпим там эллинов. Фокейцы не остановятся. Если они сожрут Корсику сегодня, завтра их триремы придут на Сардинию. Нам нужно, чтобы вы удержали остров. Мы можем быть полезны друг другу.

Ларс развел руками, изображая самую обезоруживающую, лицемерную искренность, на которую был способен.

— Мой господин суффет, я всего лишь скромный офицер, исполняющий приказы. Я так и не добрался до Корсики. Я не знаю, сколько там солдат, сколько зерна и прочны ли стены. Боюсь, я пока не знаю, чем смогу быть вам полезен в этой великой игре.

Суффет коротко, лающе рассмеялся.

— Не прибедняйся, Ларс Апунас. Человек, вырезавший армию галлов, не бывает «просто скромным офицером». Но ты прав, время позднее. Мой дом — твой дом. Отдыхай. А завтра мы продолжим этот разговор с картами на столе.

Слуги проводили Ларса в отведенные ему гостевые покои, окутанные полумраком и запахом сандала. Оставшись один, он начал снимать тяжелый панцирь, когда из ниши в стене бесшумно выступила фигура. Это была рабыня — юная, тонкая как тростинка нумидийка с бархатной, почти черной кожей. На ней не было ничего, кроме узкого пояса из жемчуга. Не произнося ни слова, она подошла к широкому ложу, застеленному шелками, призывно улыбнулась белоснежной улыбкой, грациозно потянулась, демонстрируя совершенное тело, и легла на спину.