Ларс замер с расстегнутым ремнем в руке. Колебание длилось несколько долгих секунд. Одно дело — презрительно отвернуться от портовой шлюхи в грязном квартале Каралиса. Совсем другое — отвергнуть личный «подарок» суффета. Он плохо знал запутанные обычаи пунийцев, но чутье подсказывало: отказ от ложа гостеприимства нанесет хозяевам кровную обиду. Или, что еще хуже, они решат, что знаменитый полководец неспособен продемонстрировать мужскую силу, а значит, слаб и недостоин серьезных политических союзов. Слабость здесь не прощали. «Велия бы поняла политическую необходимость», — цинично успокоил он себя, отбрасывая доспех на пол.

Он шагнул к ложу и обрушился на девушку со всей скопившейся за дни плавания грубой, нерастраченной страстью. В его действиях не было нежности — только животный напор и ритм завоевателя. Нумидийка, привыкшая к утонченным и ленивым ласкам восточных господ, не ожидала такой яростной, сокрушительной силы. Она выгибалась дугой, впиваясь ногтями в его покрытую шрамами спину, и, когда волна оргазма накрыла ее с головой, зашептала слова благодарности на ломаном, смешном этрусском языке.

Но Ларс ее не слышал. Он продолжал двигаться, стиснув зубы до скрипа, а перед его закрытыми глазами в темноте чужой спальни стояло надменное, зовущее лицо жены суффета, смотревшей на него поверх золотого кубка.

* * * * *

Утро во дворце суффета пахло нагретым камнем, морем и кардамоном. Когда Ларс Апунас, скрыв следы ночной усталости за привычной маской холодного спокойствия, вышел на террасу, залитую слепящим солнцем, завтрак уже был накрыт. За низким столом, уставленным блюдами с лепешками, овечьим сыром и медом, восседал один Бостар. Суффет был свеж, бодр и листал какие-то пергаментные свитки, делая пометки тонкой тростниковой палочкой. Ларс опустился на подушки напротив него, чувствуя неприятный укол неуверенности. В Этрурии этикет был строг и непреклонен, но здесь, в пунийских землях, он оказался на зыбкой почве. Должен ли он, как вежливый гость, осведомиться о здоровье госпожи Аришат и поинтересоваться, почему она не почтила их своим присутствием? Или же на Востоке вопросы о жене хозяина сочтут непростительной дерзостью и оскорблением чести? А вдруг его молчание будет воспринято как высокомерие варвара?

Его спас легкий звон золотых браслетов. Тяжелый занавес отодвинулся, и на террасу шагнула Аришат. Если вчерашний ее наряд казался Ларсу вызовом, то сегодняшний граничил с откровенным бесстыдством. На ней была лишь юбка из полупрозрачного финикийского шелка и узкая перевязь, едва прикрывавшая тяжелую грудь; живот и плечи оставались обнаженными, покрытыми лишь тонким слоем ароматных масел, сверкающих в лучах утреннего солнца. Для матрон Италии подобный вид был бы немыслим даже в спальне, не говоря уже о трапезе с чужестранцем. Но Аришат невозмутимо опустилась рядом с мужем, лениво кивнула этруску и потянулась за куском медовой лепешки, словно ее нагота была самой естественной вещью в мире.

Бостар, казалось, вообще не обратил внимания на появление жены. Отложив свитки, он уперся тяжелым, не по годам жестким взглядом в Ларса.

— Ночь была благосклонна к тебе, полководец? — дежурно поинтересовался суффет, но, не дожидаясь ответа, тут же перешел к делу. — Я обдумал наше вчерашнее положение. И вот в какую игру я предлагаю тебе сыграть, Ларс Апунас. Ты не поплывешь на Корсику. Ты отправишься в Карфаген.

У Ларса перехватило дыхание. Карфаген! Сердце морской империи, величайший и богатейший город западной Ойкумены, закрытый для чужаков город-левиафан, куда не ступала нога ни одного этрусского полководца. Внутри него все сжалось от внезапного, почти болезненного восторга, но лицо осталось неподвижным.

— Я снабжу тебя рекомендательными письмами к Совету Ста Четырех, — невозмутимо продолжал Бостар, отламывая кусок сыра. — Я дам тебе корабль Магона, надежных людей, ссужу серебром для подкупа нужных сенаторов и одену в шелка. Мы представим тебя отцам моего города как полномочного представителя Двенадцати городов Этрурии.

Ларс нахмурился, осторожно подбирая слова:

— Мой господин Бостар, вы предлагаете опасную иллюзию. У меня нет таких полномочий. Совет лукумонов не назначал меня послом. Если обман вскроется, меня казнят в Карфагене как шпиона, а в Этрурии проклянут как изменника.

Суффет хитро, почти по-волчьи улыбнулся, а Аришат, не отрываясь от своей лепешки, издала тихий, грудной смешок.

— Ты мыслишь как солдат, Ларс, — сказал Бостар. — Прямолинейно. Но в политике важен тщательный выбор слов. А еще важнее — аккуратный перевод с вашего грубого этрусского языка на наш утонченный пунийский. Ты ведь не «посол». Ты — «представитель». Разве это ложь? Нет, чистая, кристальная правда. Ты отправлен лукумонами представлять интересы твоего народа на Корсике. Ну а твой визит в Карфаген… он совершается исключительно в интересах твоей корсиканской миссии. Не вижу здесь никакого обмана.

Бостар подался вперед, понизив голос:

— Слушай дальше. Я давно мечтал выбить эллинов с Корсики раз и навсегда. Но здесь, на Сардинии, у меня недостаточно сил для полномасштабного вторжения. А мой родной город отказывается присылать мне дополнительные войска и корабли. Знаешь почему? Отцы Карфагена до ужаса боятся пограничных наместников, которые собирают под своей рукой слишком большие армии. Они видят в каждом успешном генерале будущего тирана.

Ларс невольно усмехнулся, почувствовав внезапное родство с этим хитрым пунийцем:

— Прямо как в моей стране. Старые пауки везде одинаковы.

— Именно! — Бостар хлопнул ладонью по столу. — Но представь себе картину: в Карфаген заявляется гордый представитель непобедимых этрусков. Он предлагает союз против общего врага — греков. У тебя есть все шансы получить помощь. Потому что жадные старики в моем Совете решат, что раз инициатива исходит от вас, то основную тяжесть войны, кровь и золото, возьмут на себя Двенадцать городов. Карфагену останется лишь добить ослабленных эллинов и забрать добычу.

Ларс начал понимать замысел, и его холодный разум восхитился этой дьявольской симметрией.

— А затем, — медленно произнес этруск, — я возвращаюсь на родину. Я предстаю перед лукумонами и докладываю, что Карфаген готов вступить в войну и сделать большую часть работы. И лукумоны в ужасе от того, что вы заберете себе всю Корсику, немедленно выделят мне и корабли, и солдат, чтобы не упустить остров.

— В точку, — удовлетворенно кивнул Бостар. — Если мы все сделаем правильно и сыграем на их взаимной жадности и страхе, мы стянем в одну точку две огромные армии. Численность войск будет равной, обе стороны внесут равный вклад. Мы с тобой раздавим фокейцев в лепешку, а затем честно поделим трофеи, рабов и славу. И все останутся в выигрыше. Кроме греков, разумеется.

Ларс посмотрел в свой кубок. План был гениален в своей наглости. Но это была ходьба по лезвию ножа над пропастью.

— Это колоссальный риск, Бостар, — ровным тоном заметил он, хотя внутри него уже ревел пожар амбиций. — Это игра, в которой малейшая оплошность означает мучительную смерть.

Бостар пожал плечами с полным, аристократическим равнодушием.

— Всегда есть другой путь. Магон сказал мне, что он у тебя в долгу — ты хорошо сражался рядом с ним за его палубу. Завтра он просто подбросит тебя на Корсику, как и договаривались. Ты закроешься в осажденной крепости, будешь жрать гнилое зерно и отбиваться от греческих стрел, пока не сгниешь. А мы с госпожой Аришат навсегда забудем об этом утреннем разговоре.

«Ну уж нет», — мысленно оскалился Ларс. Только полный безумец или трус откажется от возможности разыграть такую партию на шахматной доске великих держав. Пусть даже эта партия в конце концов приведет его прямо в холодные объятия подземного бога Мантуса. Жить ради того, чтобы считать козлят в Тархуне, он больше не мог.

Ларс протянул руку через стол. Бостар, сверкнув глазами, крепко перехватил его запястье по обычаю воинов. Они ударили по рукам.

— Замечательно, — суффет откинулся на подушки, и на его губах заиграла довольная улыбка. — Подготовка бумаг и подарков для Сената займет несколько дней. Как только «Клык Баала» залатает свои раны на верфи, Магон отвезет тебя в Карфаген.