Жена задумчиво прикусила нижнюю губу, ее глаза блеснули в полумраке.

— Тогда, может быть, поедем в Рим?

Ларс скосил на нее глаза.

— В Рим?

— Да. Моя родня давно приглашала нас погостить. Это далеко от великих городов, в стороне от этих пышных лукумонов и их интриг, которые ты так ненавидишь. Простой, грубый город на Тибре. Тебе пойдет на пользу смена обстановки.

Брови Ларса сошлись на переносице. Упоминание этого города царапнуло его гордость.

— Римляне клялись прислать две когорты пехоты к началу кампании, — мрачно произнес он. — Их царь дал слово. Но на берегах Падуса я не видел ни одного римского щита. Они не пришли.

Велия невозмутимо пожала плечами, ее губы тронула легкая, почти змеиная улыбка.

— Ну вот, — мурлыкнула она, проводя ладонью по его груди. — Заодно и спросишь у них, глядя прямо в глаза, почему они не пришли.

Ларс посмотрел на лицо жены, и мрачное выражение на его лице медленно сменилось хищным оскалом. В этой идее крылась холодная, жестокая ирония, которая пришлась ему по вкусу. Визит вежливости, за которым скрывается допрос с пристрастием.

— Решено, — произнес он, перехватывая ее руку и целуя запястье. — Завтра мы отправляемся в Рим.

Спустя неделю пути по выжженным солнцем дорогам Кампаньи, долина Тибра встретила их густым, влажным воздухом. Рим шестого века этрусской эры вырастал из холмов не как сияющая мрамором столица, а как суровый, приземистый зверь, ощетинившийся частоколами и свежей каменной кладкой. Ларс Апунас не был здесь много лет, и то, что он видел сейчас, вызывало в нем сложное, царапающее гордость чувство. Город менялся. Земляные валы были укреплены туфом, а на деревянных надвратных башнях стояла стража — неподвижная, молчаливая, внимательно сканирующая горизонт. За городской чертой, на Марсовом поле, Ларс заметил тренирующиеся отряды. Сотни молодых парней, покрытых потом и дорожной пылью, слаженно отрабатывали удары тяжелыми деревянными мечами по вкопанным столбам. На трактах им то и дело попадались вооруженные конные разъезды, жестко проверявшие повозки купцов и отпугивавшие разбойников. Как полководец, чья жизнь зависела от дисциплины, Ларс не мог не восхититься этой суровой, лишенной всякого изящества военной машиной. Местные воины — они называли себя «милитами», ополчением, но двигались как профессионалы — явно готовились к чему-то большему, чем защита стад.

Но как этруск, как аристократ Двенадцати городов, Ларс смотрел на это с нарастающей, холодной тревогой. Рим был всего лишь вассалом, буферной зоной. Здесь, в тесноте кривых улиц, варилась опасная, гремучая смесь из коренных латинов, суровых горцев-сабинов и этрусской знати, которая и держала власть. На Капитолии сидел царь из древнего этрусского рода Тарквиниев, но этот город подчинялся ему не из благоговения перед кровью, а из прагматичной выгоды. И эти вассалы становились слишком своенравными. Ларс смотрел на мускулистые спины тренирующихся копейщиков и думал о том, что вчера эти люди не пришли на берега Падуса, хотя клялись прислать две когорты. Их отсутствие могло стоить Этрурии армии. Что они сделают завтра? Куда они повернут эти новые, выкованные по этрусскому образцу мечи, когда почувствуют свою силу?

Его размышления прервались, когда они въехали в квартал знати. У ворот просторного, но напрочь лишенного привычной для Тархуны барочной роскоши дома их уже ждали. Навстречу Велии бросилась ее старшая сестра, Тития. Женщины обнялись с визгом, присущим скорее простолюдинкам, чем дочерям лукумонов. Тития была замужем за Авлом, одним из влиятельных местных патрициев, который сейчас находился на инспекции городских стен и должен был вернуться лишь к ужину. Дом оказался шумным, пахнущим жареным чесноком, оливковым маслом и детским криком — под ногами путались четверо крепких, загорелых мальчишек. Ларс машинально потрепал по голове старшего, почувствовав короткий, болезненный укол где-то под ребрами. Вся его жизнь состояла из походов, крови и перерезанных глоток; его семя оседало на шкурах походных шатров, а не в утробе жены. Времени на то, чтобы оставить наследника, у него просто не было, и этот чужой, пульсирующий жизнью дом лишний раз напоминал ему о собственной смертности.

Увидев, как муж мрачнеет, Велия переглянулась с сестрой, и Тития, хлопнув в ладоши, приказала рабам готовить воду. Огромных общественных терм с мозаиками и сложной системой подогрева полов, как на юге, в Риме еще не строили — это был грубый город, не терпевший излишеств. Но в доме Авла имелась своя просторная бальнея, выложенная темным камнем, с глубоким бассейном, куда рабы непрерывно лили горячую воду из медных котлов. Местные нравы были простыми, почти первобытными, лишенными утонченного придворного стыда, поэтому в теплую, парящую полутьму купальни они спустились втроем.

Ларс погрузился в горячую воду, чувствуя, как она вымывает из мышц дорожную ломоту, и сквозь густой пар наблюдал за женщинами. Они сидели на каменной скамье, втирая друг другу в плечи благовонные масла. Ларс невольно поймал себя на циничном, сугубо мужском сравнении. Велия была подобна дорогому клинку — худая, гибкая, с острыми ключицами и маленькой, упругой грудью; в ней чувствовалась хищная, ядовитая грация. Тития же, родившая четверых, раздалась в бедрах, ее живот стал мягким, а грудь тяжелой, но в этой зрелой, пышной телесности была своя первобытная, темная притягательность, пахнущая молоком и потом. Ларс медленно провел мокрой ладонью по лицу, скрывая кривую усмешку. Если бы Велия могла читать его мысли в этот момент, она бы без колебаний перерезала ему горло его же бритвой, и никакая кровь Двенадцати городов ее бы не остановила.

Ближе к вечеру, когда тени удлинились, а в атриуме зажгли масляные светильники, семья собралась за грубым, дубовым столом. Вернулся Авл — тяжеловесный, пропахший кожей и железом человек с цепким взглядом, который приветствовал Ларса крепким рукопожатием воина, а не поцелуем придворного. Рабы только начали разносить жареную свинину и терпкое, неразбавленное сабинское вино, когда у ворот послышался шум, стук копыт и бряцание оружия. Авл ничуть не удивился, лишь удовлетворенно хмыкнул и кивнул жене. В атриум, откинув край простого шерстяного плаща, вошел немолодой, жилистый мужчина с обветренным лицом, в сопровождении всего пары телохранителей. На его пальце тускло блеснул массивный золотой перстень с печатью. Ларс замер, держа кубок на полпути к губам. Это был сам царь Рима. Владыка города, способного выставить тысячи копий, запросто зашел поужинать к одному из своих командиров, услышав, что к тому приехали знатные гости с севера. Ларс Апунас медленно опустил кубок на стол. Вот уж действительно, простая, немытая провинция, где цари ходят по улицам без свиты, а за столом не знают о ядах.

* * * * *

Ларс Апунас поднялся навстречу вошедшему, плавно и без малейшей тени удивления на бесстрастном лице. Он склонил голову ровно настолько, насколько подобало аристократу Двенадцати городов перед царем вассального Рима — с вежливым, холодным почтением, за которым скрывалась многовековая надменность его народа. Царь, чье обветренное лицо больше подошло бы центуриону, чем монарху, ответил широким жестом, приветствуя уважаемого гостя в своем городе. В его голосе не было дворцовой фальши, лишь усталая хрипотца человека, привыкшего отдавать приказы на ветру.

Хозяин дома, Авл, указал на главное место за грубым дубовым столом. Начался ужин. Разговор потек легко и непринужденно — обсуждали виды на урожай, цены на кампанское вино и погоду, которая в этом году была особенно безжалостна к пастбищам. Но напряжение, незримо висевшее под закопченными балками атриума, никуда не исчезло. Чуть позже Тития, обменявшись с мужем коротким, почти незаметным взглядом, мягко коснулась плеча сестры. Под благовидным предлогом — проверить, уснули ли непоседливые мальчишки, и распорядиться насчет десерта — она увела Велию на женскую половину дома. Тяжелый шерстяной занавес опустился за ними, отсекая лишние уши. Мужчины остались одни.