Ларс почувствовал этот перелом кожей. Натиск ослаб. Удары по щиту стали менее яростными, а в глазах варваров, сменявших убитых товарищей в первом ряду, вместо священного экстаза появилось замешательство. Они не понимали, почему эти закованные в металл люди не бегут от их ужасающего рева. Строй этрусков сделал слаженный, тяжелый шаг вперед. Затем еще один. Бронзовая стена начала выдавливать орду к реке, перемалывая упавших под тяжелыми коваными сандалиями.

Внезапно рев карниксов стих, и галльские ряды расступились. Вперед вышел исполин. На целую голову выше любого в строю этрусков, он был обнажен по пояс, а его торс покрывала густая вязь татуировок и свежих шрамов. В одной руке он сжимал огромный меч, с которого густыми каплями срывалась кровь, а в другой — отрубленную голову вейенского гоплита. Великан вскинул меч, указывая острием прямо на Ларса, чей шлем с плюмажем выдавал в нем командира.

— Бронзовые собаки! — проревел галл на ломаном, искаженном грубым акцентом этрусском языке. Голос его рокотал, перекрывая стоны раненых. — Кто смелый? Кто пойдет к Даговесу? Или вы только толпой прячетесь за медью?!

В рядах фаланги повисла тяжелая пауза. Ларс знал, что это дешевая варварская уловка. Вся суть военного искусства Двенадцати городов заключалась в подчинении личного эго единому механизму фаланги. Выходить на поединок означало уподобиться этим дикарям, отринуть дисциплину ради тщеславия. Но он также чувствовал, как сотни глаз его солдат устремились на него. Если он промолчит, семя сомнения упадет в их души. Варвары живут символами; чтобы сломать их окончательно, нужно уничтожить их самого страшного идола.

Ларс молча шагнул вперед, раздвигая сомкнутые щиты своих воинов. Он не стал ничего кричать в ответ. Он просто вышел на пропитанную кровью землю, перешагивая через трупы, тяжело ступая в своих бронзовых поножах. Галл оскалился в безумной улыбке и бросился на него, занося свой тяжелый меч для сокрушительного удара, способного разрубить человека пополам.

Ларс не стал блокировать этот удар. Он знал, что мощь варвара сомнет его щит и сломает ему руку. Вместо этого он сделал резкий, скользящий шаг влево, пропуская лезвие в считанных дюймах от своего плеча. Меч галла с воем рассек воздух и глубоко вонзился в землю. Варвар по инерции подался вперед, открывая незащищенный бок. Этого мгновения Ларсу хватило. С холодным расчетом мясника он всадил свой гладиус снизу вверх, прямо под ребра исполина, пробивая легкое и доставая до сердца. Галл захрипел, выронив оружие, его глаза расширились от удивления. Ларс провернул клинок в ране и резким ударом ноги в живот отбросил бьющееся в агонии тело от себя.

Смерть Даговеса стала последней каплей. Первобытный дух кельтов был сломлен. Увидев, как их непобедимый вождь корчится в пыли, орда издала коллективный вопль отчаяния. Кто-то бросил щит, кто-то побежал. Через мгновение вся огромная масса варваров развернулась и бросилась к лесу, давя друг друга в панике. Этрусская кавалерия, дождавшись приказа, сорвалась с места, устремившись вдогонку, чтобы превратить отступление в резню. Ларс Апунас стоял среди мертвых, тяжело опираясь на окровавленный меч. Дыхание Мантуса сегодня обошло его стороной, но он знал: древние боги никогда не насыщаются вдоволь.

Священная роща Фанум Вольтумна, сокрытая в густых лесах близ Велузны, встретила победоносную армию запахом благовоний, жареного мяса и прохладной тенью вековых дубов. Это было сердце Этрурии, место, где раз в год собирались правители Двенадцати городов, чтобы принести жертвы богам подземного мира и небес. Сейчас лужайки вокруг древнего храма пестрели тысячами раскинутых шатров, а воздух гудел от торжествующих криков. Ларс Апунас въехал в лагерь на черном жеребце, покрытом пеной и пылью. На его доспехах запеклась чужая кровь, но именно она служила лучшим украшением в глазах встречавших его аристократов.

Лукумоны и посланники союзных полисов ждали его у главного алтаря, восседая на курульных креслах из слоновой кости. Укутанные в льняные тоги с широкими пурпурными каймами, увешанные тяжелыми золотыми фибулами и амулетами-буллами, они напоминали Ларсу раскормленных храмовых змей. Когда он спешился, правители поднялись, источая ароматы мирры и сладкого вина. Лились паточные речи, сверкали кубки, наперебой звучали хвалы его тактическому гению и благословениям Мантуса. Ларс принимал чаши, кивал, обнажал зубы в безупречной, вежливой улыбке, но за этой непроницаемой маской кипела холодная, вязкая ненависть.

Сегодня они чествовали его, потому что страх перед галльскими мечами заставил их забыть о гордыне и объединить войска. Но он прекрасно знал: завтра, когда угроза минует, эта грозная армия перестанет существовать. Этруски вновь разбредутся за крепостные стены своих независимых городов и с упоением вернутся к любимому занятию — мелким дрязгам, торговым спорам и ядовитым интригам друг против друга. И пока они грызутся за пошлины на олово и медь, греки на юге и варвары на севере все смелее пробуют их границы на прочность. Гегемония древнего народа трещала по швам из-за их ничтожества. Если бы только Дюжина городов стала единым царством, скованным волей одного владыки… Жестокой, непререкаемой волей. Ларс позволил этой мысли на мгновение вспыхнуть в разуме и тут же безжалостно ее погасил. Подобные мечты были сродни государственной измене. На этом этапе даже намек на узурпацию означал бы кинжал в спину от наемного убийцы или яд в вине. Единое государство требовало многолетней, ювелирной подготовки. Поспешность погубит все.

Он заставил себя отбросить тяжелые думы, когда сквозь толпу разряженных вельмож к нему шагнула Велия. Его молодая жена выделялась среди придворных: в ее движениях не было ленивой томности, а в темных глазах горел острый, хищный ум. На ней был легкий хитон шафранового цвета, подчеркивающий каждый изгиб ее стройного тела, а волосы скрепляла золотая заколка в виде скорпиона. Она подошла вплотную, не обращая внимания на грязь и кровь, покрывавшие его броню, и положила ладонь на нагрудник с ликом Горгоны. В ее взгляде читался откровенный, жгучий голод женщины, дождавшейся своего мужчину с бойни. Ларс коротко извинился перед лукумонами, сославшись на усталость и раны, и, взяв жену за руку, увел ее прочь от шумной толпы.

В полумраке его просторного командирского шатра, среди разбросанных шкур и сундуков с оружием, не было места для слов. Как только тяжелый полог опустился, отрезая их от внешнего мира, Велия сама потянулась к ремням его кирасы. Запах запекшейся крови и мужского пота смешался с тонким ароматом жасмина, исходившим от ее кожи. Ларс отшвырнул тяжелую бронзу в угол, грубо притянул жену к себе, сминая тонкий шелк хитона. В их близости не было утонченной дворцовой нежности — это была дикая, животная страсть, выплеск адреналина, который еще бурлил в его венах после резни на берегах Падуса. Он брал ее с той же яростной первобытной силой, с какой недавно держал строй против варваров, а Велия отвечала ему, впиваясь ногтями в его покрытую свежими шрамами спину, задыхаясь от стонов и жара, охватившего их тела на брошенных медвежьих шкурах.

Позже, когда дыхание выровнялось, а по шатру поплыли густые вечерние тени, они лежали рядом. Велия, обнаженная и расслабленная, водила кончиком пальца по глубокому рубцу на плече мужа.

— Что мы будем делать теперь? — тихо спросила она, нарушив тишину. — Война окончена.

Ларс усмехнулся, глядя в темный шелк потолка.

— Только не возвращаться в наше поместье в Тархуне. Меня тошнит от одной мысли о том, чтобы сидеть там в тишине. Что мне там делать? Считать козлят на склонах и смотреть, как растет виноград?

— Твоему управляющему не помешал бы надзор, — лукаво заметила Велия, приподнявшись на локте.

— У меня отличный управляющий, — Ларс коротко рассмеялся. — Он ворует так мало и так изящно, что я готов ему приплачивать за мастерство. Нет, без нас он точно не разорит хозяйство. Мне нужно настоящее дело, Велия. Иначе я начну бросаться на людей.