— Мой брат мертв, Ларс. Греки устроили засаду на перевале. Они убили его и многих его лучших друзей.

Ларс замер. Картина мгновенно сложилась в его голове. Эта яростная, дикая связь на берегу озера была для нее способом почувствовать себя живой, собрать силы и, возможно, привязать к себе могущественного чужеземного союзника перед тем, как взвалить на себя невыносимое бремя.

Она повернула к нему лицо. В ее глазах не было слез — только холодный, выжженный пепел и сталь.

— Теперь я царица этого народа по праву крови. Я не знаю, что будет завтра, и, может быть, когда-нибудь боги и в самом деле сделают нас с тобой врагами, северянин. Но вчера эллины пролили кровь моего брата. И теперь между нами и ними — только кровь и месть.

Руксия поднялась, не скрывая наготы, и потянулась к своей одежде.

— Зови свою армию, этруск, — бросила она через плечо, и ее голос зазвенел, как обнаженный клинок. — Мы идем резать греков.

Когда Ларс и Руксия вернулись в горное селение, солнце уже стояло высоко, но свет его казался тусклым сквозь поднявшуюся пыль. Плато встретило их нестройным, леденящим кровь многоголосым воем.

Основной отряд вернулся. Вернее, то, что от него осталось. Израненные, изможденные воины несли на щитах из ивовых прутьев тела павших, среди которых был и брат Руксии — молодой царь с пробитой греческим копьем грудью.

Ларс, привыкший к смерти на поле боя, молча отступил в тень менгира, наблюдая за мрачными, первобытными обрядами корсиканцев. Женщины селения распустили волосы, разрывали на себе шерстяные туники и в исступлении царапали лица ногтями до крови. Их плач не был обычным рыданием — это был древний, ритмичный речитатив, переходящий в звериный рык, призывающий к мести. Тела павших не стали сжигать. Их омыли ледяной водой, облачили в лучшие доспехи и с мрачной торжественностью перенесли к древним каменным дольменам за селением — родовым гробницам, сложенным из гигантских гранитных плит. Жрецы принесли в жертву Матери Камней черных баранов, щедро окропив их кровью мегалиты, чтобы души воинов нашли путь в подземный мир.

Руксия не плакала. Она стояла у тела брата с окаменевшим лицом, а когда тяжелая каменная плита закрыла вход в гробницу, круто развернулась и направилась к центральной площади.

Там уже собирался военный совет. Старейшины, покрытые шрамами вожди соседних родов и выжившие десятники хмуро переговаривались, опираясь на копья. Один из седых вождей, чья борода была заплетена в две косицы, ударил древком о землю и прорычал:

— Царь мертв! Орел пал! Греки сильны, как никогда. Нам нужен новый предводитель, мужчина с крепкой рукой, чтобы увести клан в дальние горы, пока эллины не пришли за нашими стадами!

В этот момент в центр круга шагнула Руксия. Она была бледна, но ее глаза горели тем самым жутким, холодным огнем, который Ларс видел утром у озера. В руке она сжимала окровавленный короткий меч своего брата.

— Мы не побежим в горы, как трусливые шакалы! — ее звонкий голос разнесся над площадью, заставив вождей умолкнуть. — Кровь моего брата еще не впиталась в землю, а вы уже готовы отдать наши долины чужакам?

Седой вождь нахмурился:

— Это не женское дело, Руксия. Твое место у очага.

— Мое место там, где пролита кровь моего рода! — отрезала она, подняв меч высоко над головой. — Сегодня утром я говорила с Великой Матерью у священных вод. Богиня дала мне право говорить. Но я принесла вам не только слова.

Она резко повернулась и указала окровавленным клинком на Ларса, застывшего у камней.

— Посмотрите на этого человека! Он — этруск, полководец могучей заморской империи. За ним идут тысячи закованных в железо воинов Карфагена и Этрурии. Утром они были нашими гостями, но теперь они — орудие нашей мести. Я не предлагаю вам бежать. Я предлагаю вам греческое золото, греческих рабов и реки греческой крови! Кто из вас назовет меня слабой и откажется пойти за мной?!

В повисшей тишине первым шагнул вперед могучий кузнец, с которым Ларс боролся накануне. Он молча ударил кулаком в грудь и преклонил колено перед рыжеволосой правительницей. За ним последовали выжившие воины царя, а затем, с неохотным рычанием, и седой вождь. Руксия взяла власть в свои руки с такой безжалостной хваткой, что Ларс мысленно аплодировал. Эта варварская принцесса стоила десятка пунийских интриганов.

* * * * *

Час спустя Ларс в сопровождении Бормо стоял на самом высоком гранитном утесе западного побережья. Ветер трепал плащ этруска. У их ног была сложена огромная куча сухих веток, щедро переложенная сырым лапником и влажным мхом.

— Пора, — бросил Ларс.

Бормо высек искру. Огонь неохотно занялся, зашипел влажными листьями, а затем густой, жирный столб почти черного дыма взвился в чистое лазурное небо. Сигнал был подан. Не прошло и часа, как Ларс разглядел удаляющийся от берега парус — Магон увидел сигнал и отправился в путь, чтобы вернуться с кораблями Закарбаала.

Несколько последующих дней Ларс всматривался в горизонт. Долгое время море оставалось пустынным. Но затем, словно призраки, выступающие из легкой послеполуденной дымки, на границе зрения появились крошечные точки. Они росли, превращаясь в квадратные паруса.

Тайная высадка карфагенской пехоты происходила ночью. Тихоходные, пузатые транспортные корабли — гаулы — не рискнули входить в узкую бухту, изобилующую подводными камнями. Они бросили якоря на глубокой воде.

Ларс, стоя на песчаном берегу, освещенном лишь луной, наблюдал за тем, как безупречно работает военная машина Закарбаала. От транспортов отделились десятки длинных весельных лодок. Без криков, без лишнего лязга металла, словно тени, они устремились к берегу. Едва кили врезались в песок, из лодок начали выпрыгивать воины.

Сначала на берег ступили легкие нумидийские застрельщики, мгновенно рассыпавшиеся цепью для прикрытия плацдарма. За ними пошла тяжелая пехота — суровые иберийцы с фалькатами, ливийские копейщики в чешуйчатых доспехах и, наконец, италийские наемники Ларса, чьи знакомые ругательства, произносимые шепотом, грели этруску душу.

Вскоре к берегу причалила командная лодка. Закарбаал, закованный в начищенный бронзовый панцирь, тяжело спрыгнул на мокрый песок. Увидев ожидавшего его Ларса и группу хмурых корсиканских воинов с факелами, пунийский генерал усмехнулся:

— Я смотрю, северянин, дикари тебя не съели.

— У них изменились вкусы, Закарбаал, — ровным голосом ответил Ларс, пожимая руку полководцу. — Теперь они хотят исключительно греческого мяса.

Закарбаал окинул взглядом возвышающиеся впереди темные, угрожающие громады корсиканских гор.

— Значит, альянс заключен? Проводники готовы вести нас через этот ад?

— Заключен и скреплен кровью их царя, которого эллины убили несколько дней назад на перевале, — кивнул Ларс, поворачиваясь к горам. — Теперь островом правит его сестра. И поверь мне, генерал, эта девчонка страшнее любого горного обвала. Прикажи войскам строиться в колонны. До рассвета мы должны раствориться в лесах, пока греческие шпионы нас не заметили. Мы идем на восток. На Алалию.

Горы Корсики не прощали слабости. Если пески Африки пытались испепелить армию Закарбаала, то гранитные хребты дикого острова вознамерились выморозить из нее дух и переломать кости.

Многотысячная колонна карфагенской пехоты, растянувшись на несколько миль, медленно ползла вверх по узким, извилистым козьим тропам. Слева высились отвесные скалы из темного порфира, справа зияли бездонные пропасти, на дне которых глухо ревели горные реки. Ледяной ветер, спускавшийся с заснеженных пиков, пронизывал насквозь. Теплолюбивые ливийцы и нумидийцы, привыкшие к палящему солнцу пустыни, кутались в трофейные звериные шкуры и стучали зубами, скользя сандалиями по влажному мху. Иберийцы мрачно ругались сквозь зубы, когда очередной вьючный мул, оступившись, с истошным воплем срывался в бездну, унося с собой драгоценное зерно и запасные копья.