Когда Ларс ради эксперимента перешел на лигурийский, Бормо удивленно вскинул густые брови, но тут же радостно оскалился. Беседа потекла гораздо свободнее. Гортанно посмеиваясь, корсиканец рассказал, что его клан уже много поколений торгует с карфагенскими поселениями на юге.

— Финикийцы платят звонким серебром, — объяснял Бормо, потирая мозолистые руки. — А мы продаем им то, что дает наша земля. Строевой сосновый лес и корабельную смолу для их флота, горький горный мед, пчелиный воск, шкуры. И, конечно, рабов — тех глупцов из восточных племен, что осмеливаются заходить в наши долины.

К утру ветер посвежел, и корабль быстро оставил за кормой пролив, отделяющий Сардинию от Корсики. Обогнув несколько опасных мысов, Магон виртуозно завел судно в глубокую, скрытую от посторонних глаз бухту на западном побережье, зажатую между отвесными скалами из красного гранита. Здесь карфагеняне должны были бросить якорь и ждать условного дымового сигнала с гор.

Ларс, проверив, легко ли выходит гладиус из ножен, сошел на берег вслед за Бормо.

Их путь лежал вглубь острова. Корсика встретила этруска первобытной, дикой красотой. Они карабкались по крутым каменистым тропам, продираясь сквозь густой маквис — непроходимые заросли колючего кустарника, источающие под лучами солнца одуряющий, пряный аромат мирта, розмарина и земляничного дерева. Пару раз впереди, с треском ломая ветки, проносились огромные дикие кабаны, а на вершинах гранитных утесов Ларс замечал силуэты пугливых муфлонов с закрученными рогами.

К середине дня, на подходе к широкому горному плато, их обступили. Из зарослей бесшумно, как призраки, вынырнул десяток корсиканских воинов. Они были одеты в шкуры и грубую шерсть, а в руках сжимали дротики и короткие бронзовые мечи. Узнав Бормо, они опустили оружие, обменялись с ним короткими приветствиями и, бросая на закованного в бронзу Ларса подозрительные взгляды, повели их к своему селению.

Поселение корсиканцев впечатляло. Это был не жалкий лагерь дикарей, а настоящая горная крепость, хранящая наследие забытых эпох. В центре плато возвышалась циклопическая каменная башня — торре, сложенная из массивных, грубо обтесанных валунов без капли раствора. Вокруг нее лепились круглые каменные хижины с соломенными крышами. А на подступах к селению, словно немые стражи, стояли высокие гранитные менгиры. На этих древних камнях были искусно высечены суровые человеческие лица и контуры длинных мечей. Место дышало суровой, языческой мощью.

Когда Ларс и Бормо подошли к подножию главной башни, навстречу им из темного провала входа вышла молодая женщина лет двадцати.

Несмотря на простоту наряда — платье из плотной неокрашенной шерсти, перехваченное на талии плетеным кожаным поясом — в ней безошибочно угадывалась принадлежность к благородной крови. На ее шее тускло поблескивала массивная бронзовая гривна, а запястья украшали браслеты из крупного балтийского янтаря. Девушка держалась с прямой, почти царственной осанкой, уверенно опираясь на посох из полированного ясеня.

Ларс смерил ее взглядом, слегка нахмурился и, повернувшись к своему провожатому, произнес на лигурийском диалекте:

— Похоже, Бормо, я все-таки недостаточно хорошо понимаю ваш язык. В Каралисе мне сказали, что в этих долинах правит могучий царь. А меня встречает юная дева.

Девушка услышала это. Ее губы тронула легкая, снисходительная улыбка.

— Твой язык понятен нам, северянин, — ответила она чистым, звучным голосом. — Великий царь — мой старший брат. А я правлю этим племенем в его отсутствие. Брат ушел в горы, чтобы покарать непокорных соседей, и должен вернуться через несколько дней. А пока суд и гостеприимство вершу я.

Она сделала приглашающий жест рукой в сторону массивного входа в башню.

— Добро пожаловать в мой дворец, этруск. Ты будешь моим гостем, пока не вернутся мужчины.

Она шагнула из тени башни на залитую полуденным солнцем площадку, и Ларс невольно замер, пораженный самой примечательной деталью ее внешности, которую скрывал полумрак. Густая, тяжелая копна ее волос, спадающая на плечи, горела на солнце ярким, чистым медно-рыжим цветом, вспыхивая, словно лесной пожар на фоне серых корсиканских камней.

Ужин проходил на верхнем ярусе каменной башни-торре, куда вела узкая винтовая лестница. Помещение освещалось лишь мерцающим светом очага и чадящими масляными светильниками. Воздух был густым от запаха дыма, жареного мяса и терпких горных трав. Корсиканское гостеприимство оказалось суровым, но щедрым: на грубом деревянном столе дымились куски зажаренного на вертеле дикого кабана, лежали головки твердого овечьего сыра, пресные ячменные лепешки и стояли глиняные кувшины с густым, неразбавленным ежевичным вином, от которого с непривычки вязало рот.

Правительницу звали Руксия. В свете огня ее рыжие волосы действительно казались отлитыми из меди. Она ела с варварским изяществом, отрезая куски мяса коротким бронзовым ножом, и внимательно, не мигая, изучала Ларса.

— Бормо слишком много болтает, — вдруг произнесла она, запив мясо вином. — Он наслушался пунийских сказок на побережье. Да, наши жрецы говорят, что когда-нибудь корсы и в самом деле будут править миром, как завещали Таран-громовержец и Мать Камней. Но я стараюсь жить сегодняшним днем, этруск. И сегодня я плохо понимаю, чем вы или эти торговцы из Карт-Хадашта отличаетесь от фокейских греков. Вы такие же заморские пришельцы. Приплываете на больших кораблях, смотрите на нас свысока и жаждете наших лесов, наших гаваней и наших богатств.

Она бросила кость огромной лохматой собаке, лежавшей у ее ног.

— Впрочем, пусть решает брат. Он почему-то верит в этот ваш союз. Возможно, у него есть для этого серьезные основания, которых не вижу я.

Ларс отложил нож, вытер руки о льняной плат и посмотрел ей прямо в глаза.

— Благодарю за гостеприимство, Руксия, и отвечу тебе с той же прямотой, — спокойно начал он. — Мы отличаемся от греков тремя вещами. Первое: эллины приплывают, чтобы остаться. Они строят каменные стены на вашей земле, вырубают ваши священные рощи под свои виноградники и вытесняют вас в горы. Мы же и пунийцы хотим лишь безопасных морей и торговых факторий. Нам не нужны ваши долины. Второе: для греков вы всегда будете «варварами», полулюдьми, годными лишь в рабство. Этруски же помнят, что наши предки торговали с вашими еще до того, как греки научились строить корабли. И третье: мы пришли просить равноправного военного союза против общего врага, а не требовать дани.

Руксия выслушала его аргументы, чуть склонив голову, но в ее глазах по-прежнему читался скепсис.

— Звучит красиво. Вы, жители городов, умеете плести слова так же ловко, как ткани, — усмехнулась она. — Но для нас сейчас греки где-то там, на восточном берегу. А самые главные наши враги — это соседние кланы по ту сторону перевала. Один из них отнял у меня мужа всего несколько лун назад. Зарезали в стычке из-за летних пастбищ.

— Прими мои глубокие соболезнования, госпожа, — Ларс учтиво склонил голову, как того требовал этикет.

Принцесса фыркнула с обескураживающей варварской прямотой:

— Оставь это для своих городских матрон. Я не особенно его любила. Это был династический брак, старый хряк годился мне в отцы, но у него было много воинов. А теперь я вернулась под крышу брата и буду сидеть здесь, пока старейшины семьи не подберут мне новую выгодную партию за пару сотен овец и табун лошадей. Скажи мне, этруск… — она вдруг подалась вперед, и в ее глазах мелькнуло чисто женское любопытство. — Правду ли говорят заезжие торговцы, что в ваших землях женщина сама может выбрать себе мужа и сидит на пирах наравне с мужчинами?

— По-всякому бывает, — честно ответил Ларс, вспомнив как властную Гимильку, так и свою покорную Велию. — Но да, наши женщины свободнее многих. У них есть право на свое имущество, они пируют с нами и могут отвергнуть нежеланного жениха, если их род не принудит их силой.