Раздался сухой, хлесткий треск спускаемых тетив. Длинные, окованные железом болты со свистом вонзились в ряды союзников. Один из снарядов с хрустом пробил иберийский щит вместе с державшим его воином, пригвоздив несчастного к деревянному настилу порта. Другой раздробил каменную тумбу в шаге от Ларса, осыпав его каменной крошкой.

Союзники инстинктивно пригнулись, закрываясь щитами. Неужели в этом и состоял хваленый греческий план? Заманить армию на открытое пространство порта и расстрелять из корабельных машин? Ларс окинул взглядом гавань. Ущерб от обстрела был неприятным, но не критичным — несколько баллист не могли остановить многотысячную армию. Что-то здесь не сходилось.

И тут ответ пришел со стороны моря.

Далеко за волнорезами, из легкого утреннего морского тумана начали выныривать темные силуэты. Один корабль. Другой. Третий. Десятки парусов. Ветер разогнал дымку, и Ларс отчетливо увидел хищные носы пентеконтер с нарисованными на них огромными, немигающими глазами. Это были греческие корабли. Они шли в порт на всех веслах.

Сердце Ларса ухнуло куда-то в живот и сжалось в ледяной комок. Неужели они проиграли? В голове мгновенно пронеслась катастрофическая мысль: фокейцы разбили на море союзный флот Гамилькара и этрусков! А теперь победители вернулись домой, чтобы спасти свой город. На этих кораблях — тысячи свежих, опьяненных морской победой гоплитов и матросов. Если они высадятся сейчас, армия Закарбаала окажется зажата между городскими стенами и морем. Это конец.

Эта же мысль молнией пронзила ряды союзников. Боевой пыл карфагенских наемников начал стремительно угасать. Кое-кто в задних рядах уже затравленно оглядывался на узкие улицы, готовый бросить оружие и в панике бежать обратно в горы. Зато греческие защитники на берегу, увидев паруса с изображением совы и дельфинов, издали оглушительный, торжествующий рев. Они ударили копьями о щиты, воодушевились и, перестроив фалангу, снова пошли в наступление, готовые сбросить варваров в море.

Но радость эллинов длилась ровно столько, сколько потребовалось ветру, чтобы окончательно разорвать туман над заливом.

Вслед за греческими кораблями из дымки вырвались другие силуэты. Огромные, пузатые карфагенские суда с конскими головами на форштевнях и тяжелые, закованные в бронзу этрусские корабли шли плотным, неотвратимым строем.

Ларс широко распахнул глаза, и дикая улыбка медленно расползлась по его лицу.

Греки не выиграли морское сражение. Они его вчистую проиграли.

Те одиночные греческие корабли, что так отчаянно рвались в гавань Алалии, были вовсе не триумфаторами. Это были жалкие, изувеченные беглецы со сломанными веслами и порванными снастями. Они бежали с поля проигранной битвы в Тирренском море, надеясь найти спасение за стенами родного порта. А по их пятам, безжалостно загоняя дичь в ловушку, шли победоносные союзники.

На глазах у замершей на берегу армии один из тяжелых этрусских кораблей настиг отставшую греческую пентеконтеру и с оглушительным треском всадил свой бронзовый таран ей прямо в корму, разваливая надвое.

Союзный флот продолжал нескончаемым потоком прибывать в гавань, перекрывая эллинам все пути к отступлению. Вот первый из этрусских кораблей уткнулся в берег, и принялся выплевывать тяжелую этрусскую пехоту.

Это зрелище сломило фокейцев на суше окончательно и бесповоротно. Отчаянная надежда обернулась зияющей пропастью. Греческие гоплиты на набережной упали духом. Хваленая, непробиваемая фаланга просто рассыпалась, как карточный домик на ветру. Звон падающей на камни бронзы эхом разнесся по порту — одни воины в ужасе бросали щиты и пытались бежать в город, другие в отчаянии падали на колени, протягивая пустые руки в знак сдачи.

Ларс Апунас поднял свой окровавленный меч высоко над головой, приветствуя подходящие корабли.

Это была абсолютная победа.

Судьба Алалии была предрешена задолго до того, как первый карфагенский или этрусский сапог ступил на ее мощеные улицы. Все было оговорено еще там, на священном собрании лукумонов у храма Вольтумны, среди споров и взаимных уступок.

Разграбленный греческий полис становился этрусской колонией. Губернатором и командиром нового гарнизона был назначен младший сын царя Каисры — второго по богатству и мощи города Этрурии. Это была политическая плата за то, что владыки Каисры предоставили для похода самое большое число тяжелых кораблей. Ларса этот выбор вполне устраивал: насколько он знал, царевич был человеком чести, прагматичным и не склонным к паранойе. Под его твердой рукой город имел все шансы заново расцвести, превратившись в надежный форпост Двенадцати городов.

Карфаген, в свою очередь, получил то, ради чего пунийские купцы были готовы удавиться: право абсолютно беспошлинной торговли в Алалии и монополию на использование ее гаваней на ближайшие полвека — срок, беспрецедентный в истории морских договоров. Закарбаал и Гамилькар считали это великолепной сделкой. Карфаген получал огромные прибыли и стратегический порт на севере Тирренского моря, не тратя при этом ни шекеля на содержание гарнизона и ремонт городских стен.

Судьба побежденных была страшна, но таков был суровый, незыблемый закон древней войны. Уцелевшие фокейские гоплиты, бросившие щиты, и мирные жители, пережившие резню на улицах, были закованы в цепи и согнаны в трюмы кораблей, чтобы пополнить рабские рынки Карфагена, Сардинии и Италии. Исключение составили лишь те несколько сотен пленников, которых жрецы всех трех союзных армий затребовали себе. Темные боги войны — этрусский Ларан, пунийский Баал-Хаммон и корсиканская Мать Камней — жаждали своей доли. Пленных принесли в жертву на окровавленных алтарях разрушенных греческих храмов, чтобы умилостивить небеса и закрепить победу.

Корсиканские горцы, не привыкшие к долгим осадам и городскому комфорту, потянулись обратно в свои леса и ущелья. Они уходили тяжелогружеными, сгибаясь под тяжестью трофейного греческого серебра, роскошных тканей, оружия и плененных женщин. Помимо добычи, Руксия выторговала для своего народа невиданную привилегию: право свободного, вооруженного доступа в Алалию и беспошлинной торговли. Подобную честь высокомерные заморские империи крайне редко даровали туземцам, но горцы доказали свою ценность кровью.

* * * * *

Ларс и Руксия практически не участвовали в дележе добычи и политических пирах. Едва битва стихла, они реквизировали роскошную приморскую виллу одного из убитых греческих стратегов. И не вылезали из широкой постели несколько дней подряд, отгородившись от стонов пленных и криков триумфаторов глухими стенами и вином из хозяйских погребов.

Но они оба были реалистами и прекрасно понимали: он не может остаться. Его миссия была завершена, а ее только начиналась. Ей предстояло объединять разрозненные горные кланы, ему — возвращаться к своим легионам и интригам Италии.

В день расставания, стоя на мраморной террасе с видом на море, Руксия сняла со своей шеи массивный амулет из неровного балтийского янтаря, оправленного в потемневшую бронзу, и надела его на шею Ларса.

— Пусть Мать Камней хранит тебя от предательского клинка в спину, северянин, — тихо сказала она. Ее глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас смотрели с затаенной грустью. — Если когда-нибудь устанешь от своих каменных городов — мои горы всегда открыты для тебя. Заходи в гости.

Ларс усмехнулся, коснувшись янтаря.

— Я бы ответил тебе тем же, Руксия. Но ты ведь собираешься однажды явиться в Италию как завоевательница, исполняя завет своих богов. Боюсь, моя жена Велия не одобрит, если я пущу в дом рыжеволосую царицу с армией дикарей.

Руксия рассмеялась — тем самым грудным, искренним смехом, который он впервые услышал в каменной башне, — и, крепко поцеловав его напоследок, отвернулась, уходя к своим воинам.

* * * * *

Ларс спустился в порт. У причала, тяжело покачиваясь на волнах, стоял обновленный «Клык Баала». Корабль Магона так глубоко осел в воду под тяжестью трофейного добра и серебра, что казалось, малейшая волна перехлестнет через борта. На палубе уже толпились его люди — радостный Маний с перевязанной рукой, хмурый, но довольный Вибий и остальные ветераны-италийцы, выжившие в этой мясорубке.