Прошло несколько недель, прежде чем в дом Авла прибыл царский гонец с приглашением. Направляясь к Капитолию, Ларс обратил внимание на то, как преобразился город. Рим гудел, словно растревоженный улей. На Бычьем форуме и вдоль речных причалов царило невиданное оживление: грузчики тащили тяжелые тюки, пахло незнакомыми пряностями, кедровой смолой и солоноватой кровью свежепойманной морской рыбы. Толпа зевак с открытыми ртами разглядывала разложенные на прилавках яркие ткани, выкрашенные в недоступный местным ткачам глубокий пурпур.

Причина этого переполоха ждала Ларса в царских покоях. Рядом с владыкой Рима сидел человек, при виде которого Ларс невольно положил ладонь на рукоять кинжала. Этрурия торговала с Карфагеном, и Ларс не раз видел пунийских купцов — тучных, обвешанных золотом любителей сладкой жизни. Но этот муж был из другого теста. Худой, как лезвие, с задубленной ветрами и солью кожей, черной жесткой бородой и шрамом, пересекавшим левую щеку от виска до подбородка. На нем был простой льняной панцирь с бронзовой чешуей, наброшенный поверх дорогой пурпурной туники. Это был морской волк, хищник. Царь представил его как Магона, капитана карфагенского судна, бросившего якорь в Остии. Их связывали давние узы гостеприимства, священные как для пунийцев, так и для италиков.

Магон охотно откликнулся на просьбу царя взять на борт этрусского полководца.

— Корсика? — карфагенянин оскалился, обнажив крепкие белые зубы. — Мне по пути, лукумон. Я иду на юг, к Сардинии. Высажу тебя в вашей колонии, если, конечно, греки ее еще не сожгли.

При упоминании эллинов лицо Магона исказилось от презрения.

— Они расползаются, как чума, — сплюнул он на каменный пол. — Эти пожиратели маслин решили, что Великое море принадлежит только им. Они строят свои полисы на наших берегах, топят наши торговые суда и смеют называть нас, сынов Тира, варварами! Они пасли коз в своих горах, когда наши предки воздвигали стены великих городов и прокладывали пути к оловянным островам.

Ларс слушал его гневную тираду с холодным вниманием. Враг моего врага — всегда полезный инструмент.

— Кстати, — карфагенянин прищурился, глядя на Ларса своими черными, как маслины, глазами, — мой царственный друг рассказывал о твоей великой резне на севере. О галлах. Ты знаешь, кто вложил мечи в руки этих дикарей и указал им путь через горы?

Ларс нахмурился.

— Жадность и голод.

— Золото, — поправил его Магон. — Золото Массалии. Греки заплатили кельтским вождям, чтобы те ударили по Этрурии с суши. Им нужно было отвлечь ваши города от моря, чтобы фокейцы могли спокойно закрепиться на Корсике.

Ларс замер. В груди разлился холод. Это имело слишком много смысла, чтобы быть просто пунийской выдумкой. Этруски увязли в сухопутной войне, тратя ресурсы и кровь, пока эллины безнаказанно резали их торговые пути на западе.

— Интересно, — медленно произнес Ларс, ни единым мускулом не выдав бушевавшей внутри ярости. — А мы и не подозревали о такой сложной игре.

Он не был уверен, можно ли доверять карфагенянину до конца, но звучало это пугающе правдоподобно.

Договорились быстро. Магон сообщил, что отплывает через пару дней, как только распродаст товар и загрузит свежие припасы. Уже прощаясь, капитан хитро прищурился и извлек из складок плаща изящный флакон из резного финикийского стекла, наполненный густым, дурманящим ароматом мирры и лотоса.

— Я выбросил на ваш рынок много диковинок, полководец, — сказал он. — Возьми это для своей супруги. Знак уважения к воину.

Но Ларс, помня о гордости Двенадцати городов, покачал головой. Он отстегнул от пояса увесистый кошель с серебром и бросил его на стол.

— Этруски не берут подачек от тех, с кем не делили кровь, — ровным голосом произнес он. — Я покупаю это.

Магон ничуть не оскорбился. Он сгреб серебро с довольной ухмылкой торговца, который уважает силу и честную сделку.

Вечером Ларс принес подарок в дом Авла. Велия, уставшая от грубого римского быта, пришла в полный восторг. Финикийское стекло и аромат восточных благовоний напомнили ей о роскоши родной Ватлуны. В ту ночь, когда дом погрузился в сон, они снова занимались любовью, но в этот раз все было иначе. В их прикосновениях не было той яростной, животной жажды, что кипела в походном шатре после битвы. Ларс был нежен, словно внезапно осознал хрупкость этой ядовитой, грациозной женщины, делившей с ним изгнание.

А наутро Велия не смогла подняться с ложа. Ее лицо побледнело, и она с трудом сдерживала приступы тошноты. Ларс стоял над ней, хмурясь и не понимая, в чем дело, подозревая то ли местную лихорадку, то ли несвежую рыбу за вчерашним ужином. Вошедшая на женскую половину Тития сперва испуганно ахнула, но, осмотрев сестру и задав пару вопросов, вдруг разразилась громким, раскатистым смехом.

— Поздравляю! — вытирая выступившие слезы, заявила она.

— С чем? — хором, в полном шоке спросили супруги.

— Ты беременна, дурочка, — Тития ласково щелкнула Велию по носу. — Боги наконец-то послали вам семя, которое пустило корни.

Новость обрушилась на Ларса тяжестью бронзового щита. Его мир, расчерченный на линии фронта и политические интриги, внезапно дал трещину. Решение созрело мгновенно.

— Я плыву один, — отрезал Ларс, пресекая любые возражения жены. — Корсика — это дикий остров, осажденный греками. Там сейчас не место для женщины, носящей моего наследника. Ты останешься здесь, в доме Титии и Авла. Когда я очищу колонию от эллинов и построю надежные стены, я пришлю за тобой корабль.

Велия плакала от ярости и бессилия, но спорить с каменным выражением его лица было бесполезно.

Перед самым отъездом к Ларсу неожиданно явился молодой центурион Маний Валерий. В походных доспехах, с мешком за плечами, он коротко заявил, что хочет плыть с ним.

— Я хочу посмотреть мир, Ларс Апунас, — твердо сказал римлянин. — Хочу увидеть, как ведут войну другие народы, на море и на суше.

Ларс окинул его оценивающим взглядом. Крепкий клинок в чужой стране никогда не бывает лишним, а преданность этого юноши может сыграть ему на руку в будущем. Он кивнул, разрешая следовать за собой.

На следующее утро они прибыли в Остию — недавно заложенную, полупустую гавань в устье Тибра, где деревянные причалы еще пахли свежей сосной и смолой. То, что стояло у главного пирса, заставило Ларса и Мания остановиться в немом восхищении. Карфагенский корабль был настоящим левиафаном, пугающим гибридом тяжелого торгового судна и стремительного боевого корабля. Черные, просмоленные борта возвышались над водой, как стены крепости. На изогнутом носу были намалеваны огромные, гипнотические глаза, отпугивающие злых духов моря, а прямо под ними из воды хищно торчал окованный бронзой таран. Это был монстр, созданный для того, чтобы пожирать чужие судьбы.

Ларс глубоко вдохнул соленый ветер, чувствуя, как в крови просыпается давно забытый азарт. Он молча шагнул на скрипящие сходни, уводящие на борт. Римлянин последовал за ним. Спустя час тяжелые весла вспенили мутную воду Тибра, и черный корабль, развернувшись, вышел в бескрайнее, слепящее синевой Великое море.

Тирренское море раскинулось под летним солнцем, как бескрайний щит из полированного лазурита. Погода благоволила путешественникам: ровный, теплый бриз надувал огромный квадратный парус, выкрашенный в цвет запекшейся крови, а волны лишь лениво лизали просмоленные черные борта. Карфагенский корабль, носивший гордое имя «Клык Баала», с пугающей грацией резал воду, устремляясь к Корсике. Для Ларса Апунаса, привыкшего к твердой земле и пыли маршевых дорог, жизнь на корабле казалась погружением в чрево огромного, слаженно дышащего зверя. Внутри судна царил полумрак, густо замешанный на запахах раскаленной сосновой смолы, чеснока, немытых тел и пряностей, плотно уложенных в пузатые амфоры на дне трюма. Гребцы Магона не были рабами, прикованными к скамьям; это были суровые, жилистые наемники из Ливии и Балеарских островов, работавшие веслами под монотонный, гипнотический ритм барабана. Их быт был спартанским: спали они прямо на палубе, завернувшись в плащи, а ели жесткие ячменные лепешки, размоченные в оливковом масле, заедая их соленой рыбой и запивая терпким вином, щедро разбавленным водой и уксусом, чтобы не скисло на жаре.